Надежда Мельникова – Строгий профессор (страница 2)

Тихонько смеюсь, стараясь не зацикливаться на том, что весь поток по-прежнему на меня пялится, перешептываясь.

С Евой мы познакомились на посвящении в студенты, я ей чем-то понравилась. Наверное, тем, что стараюсь хорошо учиться и всегда даю списывать. Ева никак не уймëтся и продолжает обсуждать преподавателя.

— Заболоцкий мне неинтересен, то ли дело Лаврентий Геннадьевич, наш физрук. «Сели-встали, сели-встали». А мужику, между прочим, сорок в этом году стукнуло. И что мы имеем? Глаз горит, руки до сих пор чешутся. Вон видишь, на первом ряду Крапоткина с романо-германской филологии? Так он за зад её ущипнул, она в столовке хвасталась.

Сжимаю губы, чтобы не смеяться в слух, Заболоцкий и так смотрит на меня как на врага народа. Это он ещё сон мой не видел, а то, наверное, и вовсе прибил бы, обозвав аморальной, слаборазвитой личностью. Мне стыдно за свои видения, хоть я за них и не в ответе.

— Почему ты не разбудила меня? — Тру глаза, совершенно забыв, что с утра накрасила их тушью, размазываю косметику, превращаясь в панду. — Я просто вырубилась и всё.

— Зато он уделил тебе внимание, раньше и не знал, как тебя зовут. А тут даже за журналом сходил. Почти двести человек поток, шутка ли. Пока нас всех запомнишь.

— Дед всю ночь орал, не выспалась, — сообщаю я, снова зевнув. — Он нам спать вот уже месяц не даёт. Мы с мамой в комнате закрываемся, а он по коридору ходит, мочится везде. Трэш полный.

Профессор продолжает писать на доске, холодным, уверенным тоном рассуждая о творчестве целого ряда значительных фигур литературного процесса, а я неосознанно любуюсь тем, как натягивается пиджак на его широкой мускулистой спине, как красиво облегают брюки его крепкие ягодицы.  Говорят, кроме литературы наш профессор уважает спортзал. Расслабляется там, когда интеллектуальные талмуды перестают помещаться в его умной голове.

— Роман Романыч не женат, детей у него нет, и о наличии девушки мне ничего неизвестно. Так что у тебя есть все шансы.

Я жалею, что поделилась с Евой, назвав профессора симпатичным. Теперь она каждый раз меня этим поддевает. Конечно, никакой физрук с ним не сравнится. Просто в начале года, когда мы, совсем ещё зеленые первокурсницы, пришли на «Осенний бал», Заболоцкий там тоже был, следил за порядком. И Ева, привыкшая получать всё и сразу, пригласила самого сексуального преподавателя на медленный танец.

Роман Романович её послал. В литературной, изысканной форме, конечно же, но Ева не забыла и затаила на самого красивого преподавателя нашей кафедры злобу.

— Беруши купи, — Ева обтëсывает мизинец пилочкой, успевая осматривать аудиторию.

Вздыхаю. Евка — дочка богатых родителей, она понятия не имеет, что такое жить в однокомнатной квартире с дедом, у которого в разгаре прогрессирующая деменция. Я хотя бы  в университет хожу, а мама дома с ним круглыми сутками.

— Беруши не помогают.

— Сдайте его в психушку.

— Если бы всё было так легко.

Если у человека есть родственники, и он не кидается на прохожих с ножом, никто его никуда не возьмёт, да и жалко. Всё-таки родной дедушка.

Ева быстро забывает о моих проблемах, начиная рассказывать последние сплетни. Заболоцкий снова делает нам замечание, и мне становится ещё хуже.

В этот момент звенит звонок, и я собираю со стола конспекты, надеясь, что преподаватель обо мне не вспомнит. Но, когда я следую с общим потоком студентов к выходу из аудитории, Роман Романович меня останавливает.

— Иванова, я же сказал. Мы с вами идём в деканат.

Еще сегодня утром я мечтала остаться с ним наедине. И вот сейчас мы идëм вдвоём по коридору, а у меня ощущение, будто я под конвоем. Да ещё эта моя сумка дурацкая с наполовину оторванной лямкой. Идиотский пакет с физкультурной формой. Он-то с двумя папочками,  движется  изящно и легко. А я поправляю всю свою барахляндию на один бок, будто перекошенная.

— Вы мечтаете стать кассиршей в нашем буфете? — не повышая голос и улыбаясь встреченному преподавателю, спрашивает Роман Романович.

— Нет, — свожу брови на переносице, поворачиваясь к нему.

Он на меня, конечно, не смотрит. Спину держит прямо, шагает чётко и ровно, как будто перед ним леска натянута, указывающая ему путь следования.

— Окончив наш факультет, Иванова, вы могли бы стать государственным деятелем, дипломатом, писателем, публицистом, критиком, ну или просто переводчиком. Но если вы будете спать на лекциях, то я полагаю, смогу договориться для вас и устроить кассиром. Вы хорошо считаете, Иванова?

Есть у Заблоцкого такая привычка — размазывать собеседника по стеночке. Я её давно заметила, но, когда это лично меня не касалось, я восхищалась его ловким умом и сообразительностью.

— Это было один раз, — лепечу себе под нос.

— Хотя нет. Профессия продавца-кассира предполагает умение распределять внимание, не теряя концентрации, а вы можете уснуть во время смены. Но стрессоустойчивости у вас не отнять. Я бы никогда не смог уснуть в помещении, битком набитом людьми.

Роман Романович открывает для меня дверь деканата, пропуская вперед, и сердце уходит в пятки. Вообще-то я нормальная студентка. И мне хочется плакать, что именно он приволок меня на ковер к декану.

— Ширина на месте нет,  — С грохотом припечатывает лист дыроколом методист и секретарь в одном лице. — Сказал, сегодня его не ждать.

Сердце медленно возвращается на место, и я позволяю себе тихонечко выдохнуть. Как и в любом замкнутом социуме, в университете новый день — это как совершенно другая история. Завтра Заболоцкий забудет мою фамилию, так что вряд ли мне влетит.

Заболоцкий — неженатый красавец и, конечно же, все местные курочки только и ждут, как бы пофлиртовать с ним. Роман Романович всегда охотно идет на контакт. Он вежливый и воспитанный, со всеми галантен и учтив. Вот и методист, отложив металического зверя в сторону, ставит локти на стол, интересуясь, зачем Заболоцкому понадобился декан.

— Я хочу объяснить этой юной красавице, что долго спать вредно. Вот даже Аристотель писал, что сон больше восьми часов может привести…

Дальше я уже ничего не слышу. Мне глубоко фиолетово, что там писал Аристотель, и писал ли он вообще…

В уши как будто меда налили, сумка съезжает с плеча, пакет вываливается из рук, в голове шум, пальчики ног заметно покалывает. Заболоцкий, самый горячий препод нашей кафедры, мужчина, от которого у меня подмышки потеют, а в мозгу все извилины склеиваются, назвал меня красавицей.

Сейчас просто с ума сойду или хотя бы сознание потеряю. Я никогда не слышала, чтобы он звал кого-то из наших таким образом. Хотя где бы я могла это услышать? Я же так близко к нему первый раз в жизни.

Ай, к черту! Дайте мне насладиться моментом. Он считает меня красивой? Он считает меня красивой!? Он. Считает. Меня. Красивой. Мое бледненькое лицо окрашивается в пурпурно-малиновый, и даже уши начинают гореть. Я это чувствую. Если я сейчас станцую джигу-дрыгу, меня не поймут неправильно?

— Что же, нам придется покинуть это прекрасное место и посетить вас завтра, — улыбается Роман, а я разворачиваюсь и, подобрав свои вещи, в прямом смысле врезаюсь в дверь.

Ну, потому что дверь оказалась ближе, чем я думала. Хотя к чему врать? Я вообще не думала. Я была занята отплясыванием победного танца в своей голове. Кто-то открыл эту несчастную дверь. А я такая нелепая. Роман Романович решит, что я полная идиотка.

— Иванова, во время пар я за вас отвечаю, аккуратнее, пожалуйста.

Ну мне вообще-то восемнадцать с половиной и, в принципе, по закону я сама за себя отвечаю. Но если Роман Романовичу так хочется за меня поотвечать, то я всегда за.

В коридоре мы с Заболоцким прощаемся. Ну как прощаемся? Долгого и грустного с объятьями не получается. Он говорит «до свидания» и просто уходит, а я долго стою на месте и смотрю ему вслед.

Будь я нормальной, я бы влюбилась в своего одногруппника и сейчас думала бы о том, как пригласить его в кино или на любое другое свидание. Но моё глупое сердце выбрало недоступного во всех смыслах преподавателя.

Коридоры возле аудиторий почти пусты, началась следующая пара. У меня занятий больше нет, и самое время идти домой, помогать матери справляться с писающим везде дедушкой, но я почему-то стою, провожая Роман Романыча взглядом.

Первая влюбленность. Опасная. Нежная. Искренняя. Как бы на стихи не потянуло, а то я не умею.

Когда-то в детском саду я была влюблена в мальчика Славу, он дарил мне шоколадки, и я ела их за спиной у воспитательницы. Было чересчур сладко, и я покрывалась прыщами, а потом мама долго искала на что же у меня аллергия. Признаться было стыдно, да и предавать любимого — последнее дело. Вот так и любила его, молча. С прыщами, но без стихов.

Заболоцкий почти доходит до конца коридора, сердце трепещет в груди, вспоминая его красавицу, и тут из примыкающего перехода ему навстречу выворачивает Лариса Владимировна  Баранова - преподаватель английского языка. На ней, как всегда, очень красивый изящный костюм, туфли на высоком каблуке и нежно-розовая помада. Женщины красивее я не встречала. И вот Романыч наш тоже притормаживает, становится ровно и, кажется, улыбаться старается тщательнее.

Последние аккорды моей победной джиги-дрыги некрасиво растягиваются, заваливаются в минор, а потом и вовсе тухнут. Ну кто я такая в самом деле, чтобы соперничать с элегантной молодой преподавательницей с кучей дипломов? Баранова нравится всем, и ай-кью у неё наверняка повыше моего. Они стали бы отличной парой, да и смотрятся шикарно. Даже ростом она ему подходит, я же головы на полторы ниже и дышу ему где-то в пупок.