Надежда Мельникова – Строгий профессор (страница 10)

Молодец, профессор, так держать. Осталось рассказать, как в твоих фантазиях после массажа плеч ты переворачиваешься на спину, и она усаживается на твои бёдра сверху. Массирует грудь, трëт живот, поливает маслом, поглаживая бока, а потом ты, не выдержав этой пытки, стягиваешь с неё короткие домашние шорты и начинаешь массажировать изнутри, но только не руками, а совсем другим органом. И при этом видишь её маленькую грудь, которая свободно раскачивается под широкой маечкой, потому что на твоей студентке нет лифчика.

Иванова отдает меню официантке, а я глубоко вздыхаю. Надо сто пятьсот раз подряд написать мелом на доске о том, что она ещё ребёнок, может тогда удастся поверить в это.

Дабы успокоиться и начать конструктивный разговор, я делаю внушительный глоток воды и, неожиданно сильно подавившись, начинаю кашлять. Иванова тут же подскакивает, принимаясь бить меня по спине.

 — Спасибо, Иванова, достаточно.

Смутившись, студентка садится на своё место.

— Итак, рассказывайте, как на вашей шее появились эти жуткие следы.

Так хочется, чтобы она оказалась всё ещё невинной. Мне-то разницы нет, я с ней ничем таким заниматься не планирую, но если вдруг виновником окажется какой-то пацан? Это разочарует меня. Во мне возникает брезгливость от мысли об играх с удушьем в компании тупого, совершенно недостойного её красоты студента.

Иванова опускает голову.

— Мой дедушка тяжело болен. Он сумасшедший. Мне очень стыдно, профессор. Просто он был таким хорошим…

— Это сделал ваш дедушка? — с радостью выдыхаю, почти улыбаясь.

Она хмурится, смотрит на меня, непонимающе мигая. Молодец, Заболоцкий. Ещё бы в ладоши похлопал.

— Позавчера ночью он набросился на меня и стал душить. Ещё год назад всё было совсем не так, но болезнь прогрессирует: он уже не понимает ничего, не помнит близких, не контролирует себя. И это очень тяжело видеть, как родной тебе человек превращается в монстра.

— Возьмите, Иванова. — Протягиваю ей салфетку.

— Мне очень страшно, профессор. Сегодня я ночевала в ванной. Представляете?

Она поднимает с коленей салфетку, мнëт её, ковыряет, скручивая.

— Я взяла одеяла и просто положила их на дно ванны.

Дальше я делаю то, что не имею права делать ни за что на свете. Я пересаживаюсь и приобнимаю свою студентку, позволяя плакать на своем плече. Это абсолютно непедагогично. Это полное нарушение субординации. Да это крах деловых отношений между профессором и студентом в принципе. Но мне вдруг становится так жалко эту красивую, невинную, хрупкую девочку. Она плачет на моей груди, она шмыгает носом.

А я чувствую, как от её близости по телу разливается горячее тепло, как бегут мурашки по коже, как весь жар скапливается внизу живота. Я же говорил, что извращенец. Её сладкий девичий запах, её шелковистые волосы щекочущие мой подбородок, её хрупкое тело, очень женственное и изящное, которое я обнимаю за плечи, вызывает такую эрекцию, что я сжимаю зубы. У меня стоит колом, просто до невыносимо болезненных ощущений.

— Всё будет хорошо, Иванова, — хриплю, аккуратно отнимая руку от её плеча.

К счастью, Иванова закрыла глаза бумажной салфеткой, в кафе приглушëн свет, мало посетителей, а официанты на нас не смотрят. Я медленно передвигаюсь, прижавшись к столу, будто мне мало места. Вернувшись на свой стул, прочищаю горло. Ужас какой. Записываю у себя на лбу: больше никогда в жизни к ней не прикасаться.

— Всё будет отлично, Иванова.

— Да что вы заладили, Роман Романович? — срывается на истерику моя студентка. — Откуда будет хорошо?? Вы хотя бы представляете, что такое жить в своем доме как в тюрьме?

— К сожалению, старость — это очень тяжело. В молодости я тоже ухаживал за престарелой бабулей, — так говорю, будто мне семьдесят, — бабушка обмазывала стены фекалиями. Это просто надо пережить.

— А если однажды я просто не проснусь, удушенная собственным дедом?

В мозгу вспыхивает лампочкой ответ: «поживите тогда у меня». Но я тут же прикусываю себе язык.

— Уверен, ваш отец уже в курсе случившегося и сделал выводы по поводу вашей безопасности.

— Я не знаю своего отца.

— Вы живете вдвоем с дедом?

— Нет, ещё мама.

Становится боязно.

— Мама справляется?

— Насколько это возможно.

— Послушайте, Иванова, у меня есть знакомый психиатр, он работает в частном центре. Я договорюсь о том, чтобы он приехал и осмотрел вашего деда. Есть такие таблетки, которые сделают его менее агрессивным, он будет больше спать.

— Спасибо.

Нам приносят ужин, и я благодарю официантку. Я помогу своей студентке, как сумею.

— Ешьте, Иванова. И, пожалуйста, успокойтесь.

Наташа

Но успокоиться не получается. Я будто чайник, оставленный на плите с приподнятым свистком. Дымлю себе на конфорочке, пар валит, а всем жителям квартиры наплевать, шума-то нет.

Вроде бы выговорилась, и немного отпустило, но безнадега тут же отпружинивает обратно. Профессор всколыхнул волну депрессии и паники, которая сбивает меня с ног, не давая подняться. Неприятно и боязно произносить вслух, что мама не хочет, чтобы её родного отца упрятали в психушку. Она считает это временными трудностями, в которых у деда просто обострение. И скоро всё будет, как прежде. Только хренушки я в это поверю.

Пытаюсь притянуть за уши весь накопленный годами оптимизм, но рядом с Заболоцким получается обратный эффект. Я испытываю так много чувств, что они трансформируются в слёзы и нелепые всхлипывания.

Вначале я чуть не умерла от радости, когда он предложил нам встретиться, потом чуть не сдохла от ревности, когда увидела, как он смотрит на свою любимую англичанку и с какой нежностью усаживает её в машину. Ну и ехал бы с ней ректорские поправки штудировать. Чего прицепился?

Меня буквально порвало на части и, забыв здравый смысл и отключив остаток мозга, я ринулась ему доказывать, что профессору нужно оставить дурацкое благородство и бежать за своей любимой девушкой. Но профессор почему-то резко остановил меня и развернул в сторону кафе.

И вот я всё ему рассказала. Ревность сменилась стыдом, нежностью, трепетом, потом снова стыдом и по кругу нежностью.

А успокоиться так и не получается. Слишком много всего! С одной стороны, не хочу идти домой к нерешаемым проблемам, а с другой — в щенячьем восторге от того, что мы с профессором ужинаем вместе. Я и он в уютном кафе, где в половине девятого местная группа устанавливает на сцене музыкальное оборудование. Это похоже на настоящее свидание. Моё первое, взрослое свидание! И у меня не хватает самообладания, чтобы осознать — моя мечта частично сбывается. Понимаю — это не совсем то, он просто неравнодушный человек, решивший поддержать убогую студентку, но на эмоциях слёзы всё равно капают.

— Иванова, — прищуривается профессор, явно теряясь в догадках, что со мной делать, — я знаю, что вам поможет.

Роман Романович подзывает официанта и просит принести мне бокал каберне.

— Ой, это плохая идея, — мотаю головой, плотно сжимая губы.

Достаю зеркальце и шмыгаю носом, под глазами растеклась тушь, краем салфетки вытираю чернильные пятна.

— Я не предлагаю вам напиться, Иванова, просто выпить немного вина, чтобы расслабиться. Затем вы доедите свой ужин, и я отвезу вас домой. Адрес и данные вашего деда я записал. Завтра утром я всё устрою.

Официант подносит бокал, наполненный на две трети кроваво-красной жидкостью.

— Иванова, многие великие люди предпочитали вино. Это самый вкусный и благородный спиртной напиток. Попробуйте, я выбрал для вас столовое ординарное красное сухое. Очень вкусно. Не был бы за рулём, разделили бы его с вами. Ну же.

Если бы это предложил кто-то другой, я бы послала его к черту. Но напротив меня сидит мужчина моей мечты. Человек, от которого я и так уже в зюзю, без всякого подпития. И его полуулыбка стоит так дорого, что моё сердце буквально рвёт грудную клетку. Воодушевленно соглашаюсь.

У Романа Романовича на правой щеке, чуть выше линии роста бороды, есть маленькая родинка. Я любуюсь ею и, забыв о предрассудках, подношу бокал к губам, делая большой глоток. Профессор медленно кивает головой, одобряя. Заболоцкий задумал расслабить меня, заставить перестать плакать и нервничать, но он даже не представляет, какой ящик Пандоры открывает.

Вино приятное на вкус, насыщенное и терпкое. Уже с первого глотка становится жарко, слёзы высыхают, появляется легкость вперемешку с азартом, в крови медленно растекаются горячие струйки радости. На сцене за моей спиной звучит бодрящая музыка. Есть я уже не хочу. Отпиваю ещё и ещё, расплываясь в улыбке. Кровь закипает, я покачиваюсь, отстукивая ритм звучащей музыки. Профессор смотрит на меня очень внимательно.

И я больше не краснею. Уставилась прямо на него. Алкоголь делает меня необузданной, свободной, живой и жадной, и когда большой пузатый бокал пустеет, я закрываю глаза, покачиваясь на стуле, чувствуя музыку, наслаждаясь ею.

Роман Романович отодвигает тарелку, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Мы не разговариваем, он просто наблюдает за мной. И мне не стыдно, неловкость давно испарилась, мне хорошо.

И не ставя профессора в известность, я отправляюсь в туалет. Покачиваясь и пританцовывая при этом. Я двигаю руками, будто лианами, шатаясь в сказочном ритме, виляю бедрами, трогая себя и ткань своей юбки. На обратном пути незнакомый мужчина перехватывает меня, потянув к пятачку для танцев.