Надежда Мельникова – Муж напрокат (страница 4)

— Помирились мы с твоим Афанасием. — Скидываю пыльцу на один большой поднос, любуясь этим кладезем витаминов. — Хотя двадцатилетнему мальчишке необязательно знать мои дела с Петровичем.

— Я взрослый мужчина. У меня так-то своя невеста есть, и ты всего на семь лет старше. Вот любит он тебя, Ксения. Всё тебе прощает. А ты нос воротишь. Вышла бы за него и сад в порядок бы привела, за дом расплатилась.

— В тебе сейчас говорит Михайловна. — Задумчиво открываю крышку улья — семья в нём на двенадцать рамок, она изначально была сильная и трудолюбивая — беру стамеску и начинаю шкрябать рамки, пчелы тут же облепляют руки.

— И как же вы помирились?

— Он товарищ вспыльчивый и темпераментный, но так-то отходчивый. Вечером, после ссоры, когда я уложила девочек спать, снова явился — с букетом побольше — и рассказал мне о том, какая я всё-таки красивая. Потом поцеловал пару раз и обещал нас всех свозить в кино на семейный сеанс.

— Ну вот, хороший же мужик. — Берёт у меня рамку Егор, а я достаю следующую.

Солнышко светит, тепло, приятный ветерок обдувает, на цветах пчёлы жужжат, мёд собирают.

— Кто же спорит-то, просто замечательный мужчина. — Поднимаю вторую рамку на свет, она на солнце переливается золотом.

— И что дальше-то было?

— Он потянул меня в сарай и там достал кольцо. У него вообще необычная тяга к сену, которая, к слову, меня очень пугает.

— И ты сказала… — Приподнимается Егор на цыпочки.

— Я сказала нет, Егор, младший помощник пчеловода.

— Почему сразу младший? Я у тебя один, значит, я просто помощник пчеловода. Так, стоп, — мотает головой. — Погоди. Не путай ты меня. Не может быть. Замглавы нашей администрации, самый видный мужик этого и соседних районов стал перед тобой на колено, а ты ему — нет?

— Ну не люблю я его, Егор, — вздыхаю, разделяя обратной стороной стамески корпуса и раздвигаю рамки, чтобы достать следующую. — Я мужа люблю своего, Ивана. Если бы он ещё с детьми моими поладил как-то. А то ведь вижу я, что не по сердцу ему мои девочки. Да, они сложные, я не спорю. Но это всё потому, что внимания им не хватает.

— Когда это было?

— Да в начале недели, вроде. Или раньше, в конце предыдущей. Он всё время ходит, я запуталась. Короче, когда отказ услышал, взбесился, выбежал из сарая, потом снова забежал в него. В губы поцеловал и сказал, что пока потерпит и понимает, что мне надо подумать. На следующий день детям принёс мороженое.

— Какой же хороший мужик. Представляю, как он расстроился. Это же просто удар по самолюбию.

— Ну так и выходи за него, Егорушка, раз такой хороший. В общем-то, он мне нравится, но не нравится детям. — Поднимаю другую рамку и подношу поближе. — А вот, кстати, матка, Егорушка, которую мы с тобой в прошлый раз пометили. Ну вроде всё хорошо у неё, брюшко здоровое, длинненькое.

— Ладно, — обижается Егор, — больше не буду к тебе лезть с Афанасием, решай сама.

— Да неужели? — смеюсь я, и мы продолжаем работать.

К вечеру я очень сильно устаю. И, съездив в банк, возвращаюсь довольно поздно. Мы слегка просрочили кредит по дому за этот месяц, и банку это активно не нравится. Дом мы покупали, ещё когда Иван был жив, кто же знал, что теперь всё это ляжет на мои плечи. Но ничего, главное, завтра удачно продать партию мёда и тогда я смогу расплатиться. Голова кругом. Сейчас мёд самый ранний, и он же самый полезный. Его хорошо берут.

Дети встречают меня с шумом и визгом. Снова чумазые и босые девчонки играют в футбол. Улыбаюсь и, несмотря на усталость, присоединяюсь к ним.

В этот момент к дому подъезжает какая-то незнакомая машина.

Из неё выходят двое мужчин и женщина. Дама фыркает, едва не поскользнувшись на огрызке. Сколько раз говорила девочкам не бросать где попало остатки фруктов. А может, это Гришкина работа, он вечно всё вытаскивает из мусорки.

Незваные гости здороваются и представляются инспекцией по делам несовершеннолетних, а Аська размазывает грязь по лицу и прячется. Дети не отвечают, словно чувствуют неладное. Мне тоже не нравится эта женщина. На ней типичный костюм административного работника. Я же не успела переодеться, и она с отвращением смотрит на мои грязные джинсы. Хорошо хоть комбинезон сняла.

— Не рановато ли босиком разгуливать?

— Я же вам говорила, земля ещё холодная. Девочки, обуйтесь.

Старшая привычно никак не реагирует, а младшая садится на бетонные ступеньки и начинает натягивать кеды с оборванными шнурками. Я купила ей новые, но она отчего-то всё время таскает именно эти. Говорит, любимые, их ещё папа на рынке брал на вырост, они ей уже маленькие, к тому же шнурки завязывать Ника так и не научилась, и они висят у неё грязными веревками.

— Девочкам на камне холодном сидеть нельзя. — Никуша ничего не отвечает, только смотрит на тётеньку волком.

Дома я ещё не была и примерно представляю, что там творится. Зачем они явились? У меня аж сердце в груди от подозрений стынет. Иду перед ними, всё хватаю со стульев. Гости просятся в детскую комнату.

— И здесь живут дети? — кривится женщина. — Да, мы видим, — осматривается, — что не зря поступил сигнал, мы всё видим. Наше дело следить за тем, чтобы дети нашей огромной страны не страдали. Девочки ваши почему такие чумазые?

— Так ведь на огороде были, играли в футбол. Вы же сами всё видели.

— Да. — Достаёт женщина блокнот.— Мы всё-всё видим. Отца нет, я так понимаю? Вы не знаете, кто он?

— Их папа погиб. Мы были в официальном браке, — шиплю сквозь зубы.

— А ты, — обращается мужчина к моей старшей, — вот сюда глянь, — тычет пальцем в календарь на стене. — Вот что здесь написано?

Ася молчит. Мне всё это не нравится.

— Почему ваши дети молчат? Зашуганные какие-то. Вы что, их бьёте? Орёте? Применяете силу?

— Да как вы смеете! — мигом вспыхиваю я. — Мои дети просто стесняются незнакомых людей!

— А вы, Акимова, голос не повышайте, нас предупредили, что вы особа крайне несдержанная. Очевидно, что ребёнок не умеет ни читать, ни писать, хотя по возрасту положено.

— У нас папа умер, — чуть ли не до слёз возмущаюсь я, — Ася это очень тяжело перенесла. Нам было трудно! Но я стараюсь как могу. Это…

— Мы всё понимаем, Ксения Владимировна. — Разворачивается и идёт к выходу женщина, за ней спешат и мужчины. — Но вы же не враг своим детям и осознаете, — спускаясь по ступеням, уже на улице, — что дети — это огромная ответственность. С ними надо заниматься. Их надо воспитывать. Для вас и для девочек будет гораздо лучше, если мы их определим в госучереждение. Там есть дни посещений, а вы сможете спокойно работать.

— Ды вы что?! — вскрикиваю я от ужаса, схватившись за сердце.

Девочки жмутся ко мне с двух сторон. Старшая тут же начинает плакать.

— Не повышайте голос, Ксения Владимировна. Кто за детьми присматривает, когда вы на работе?

— Я. — Ползёт на шум, опираясь на палочку, наша дорогая семидесятипятилетняя соседка. — Меня Анна Михайловна зовут. Приятно познакомиться. Для меня эти малышки как родные.

Тетка из инспекции смотрит с презрением.

— Ну вот как вы считаете, Ксения Владимировна, это нормально, что за детьми присматривает инвалид на пенсии? Мучается человек на заслуженном отдыхе из-за вашего образа жизни.

Я опускаю голову. Мне дурно. Боюсь уже что-то говорить, очевидно, что каждым словом только хуже себе делаю.

— Значит так, если в ближайшее время ничего не изменится, мы определяем детей в интернат! — завершает тетка и вместе с мужиками уезжает на машине, оставляя после себя столб пыли.

Глава 3

Когда эти страшные люди уезжают, девочки постепенно успокаиваются и начинают играть в огороде. Михайловна, опершись о перила крыльца, загадочно смотрит вдаль. А Егор для полива цветов качает воду колонкой. По двору разливается тягучий скрип металла и плеск воды.

— Господи, а если и вправду заберут у меня моих кровиночек? Как я буду жить без детей? Зачем мне вообще жить без них? Смысл тогда какой? Мёда этого? Хозяйства? Дома нашего огромного? — причитаю не своим, а сиплым, изменённым рыданиями голосом.

Сижу на ступеньках крыльца и понимаю, что с моста кинусь, если деток у меня отберут.

— Я жить не буду, Михайловна. Незачем мне без них.

— Чур тебя! Язык прикуси, окаянная. Думать надо, а не реветь.

Так обидно, что аж подвываю. Стараюсь потише, чтобы детки не услышали, они уже с обратной стороны дома «баранчиков» поливают, так моя бабуля примулу весеннюю звала, а всё из-за покрытых пушком листьев, напоминающих шкурку молодого барашка.

А мне не до цветов.

— Прости меня, Ваня, пожалуйста, — закрываю лицо руками и плачу, извиняясь перед умершим мужем.

— Это он пусть прощения просит, что пьяным в воду полез. Холодно ещё было, а он: «Переплыву, чего бы мне это ни стоило». Вот и переплыл. Прямиком на тот свет.

— Не говори так, баб Аня, — возмущаюсь, наматывая на кулак сопли. — День рождения у него был, да и не пьяный, а так, слегка выпивший.

Она качает головой, громко вздыхая. Не могу, тошно мне, скучаю по мужу и каждый день жду его возвращения. Хотя оттуда не возвращаются. Но мне одиноко, не хватает Ваньки, и по ночам я плачу в холодную подушку.

— Я тебе сколько раз говорила: замуж тебе надо. Вот был бы дома Афанасий и послал бы эту комиссию по известному адресу далеко и надолго, никто бы и разбираться не стал, отец он или нет. Мужик видный, непьющий, богатый и с положением в обществе, — злится Михайловна, помахивая палочкой. — Надо было замуж выходить за него давно. Сейчас бы горя не знала. А мать-одиночку любой дурак обидеть может. Телегу накатать и Маринка могла, фельдшер наш. Забыла, как она на Новый год к Афанасию в одном пальто припёрлась, а под ним ничего не было? Электрик наш, Борис, как раз на столбе сидел, она пальто скинула, а там стыдоба какая-то. Вообще ничего нет. Стоит перед замглавы в чём мать родила. Борька хоть и сорок пятого года, но зрение у него отличное. Говорит, даже не ожидал, что под невнятным халатом медицинским у Маринки такие красоты имеются. А Афанасий тебя костлявую выбрал. Пойди разбери этих мужиков.