Надежда Мельникова – Мой личный шеф (страница 5)

И вот мы выходим к публике. В первом ряду жюри, состоящее из заслуженных деятелей искусства и не менее уважаемых педагогов. Дальше зрители.

Совершаю традиционный поклон, приветствуя собравшуюся публику, и в тот момент, когда выпрямляюсь, я совершенно случайно наталкиваюсь на знакомый пронизывающий взгляд внимательных глаз.

Директор?! Султанов в зале? Этого ещё не хватало. Какого чёрта он здесь делает? Наверное, пригласили.

На мгновение теряю настрой. И чуть не заваливаю начало выступления. Хорошо, что мои детки подготовлены и сосредоточенны, у них давно сформировался дух коллективизма, взаимопомощи, они умеют сопереживать за общий результат и оттого очень-очень стараются. Ну а руки… Они во время звучания музыки давно живут своей жизнью. И, когда мои воспитанники начинают петь, изящно попадая в ноты, по коже ползут мурашки.

Дальше я полностью отдаюсь мелодии. И забываю о том, кто сидит в зале и зачем мы здесь. Сейчас самое главное — музыка. Она о шуме волн, о чайках, о море. В ней шуршат камни и бурлит пена. А ещё восходит солнце, освещая золотистым рассветом гладь воды. И, пока звучат ритм, метр, темп и динамика, полная гармонии, я вспоминаю, когда последний раз была на море. Зря… Меня несет совсем не туда, потому что отдыхать я ездила семь лет назад, когда ещё не было моей малышки. Потом родилась дочка, я старалась как можно больше добиться в профессии, а вот на море не была.

И так уж вышло, что последний раз побережье, синюю, как лепестки васильков, и прозрачную, как тончайшее стекло, воду я видела с ним.

Сердце сжимается, на чудесную мелодию и великолепно слаженный коллектив детских голосов ложатся воспоминания.

Они мне не нужны. Но я не могу их прогнать.

Я помню открытое окно, старый сетчатый тюль, который то поднимался, то опускался. Пахло солью и сыростью и, несмотря на открытое окно, было жарко. Горячо лежать под его крупным мужским телом и чувствовать, как, просыпаясь, он всегда первым делом целовал меня в висок или лоб, щёку, шею — неважно куда — и сжимал ещё сильнее. Шептал, как любит, и солнце пробивалось сквозь щель в занавесках, и мне не терпелось снова выбежать на улицу — увидеть море…

Музыка оканчивается так же резко, как и моё самообладание. Скорее на автомате разворачиваюсь к зрителям и кланяюсь. А потом согласно хоровому этикету двигаюсь за сцену. В глазах крутятся слёзы, и снова становится обидно за ту себя, за себя прежнюю: молодую, влюбленную и брошенную.

— Ненавижу. — Вытираю уголки глаз, пытаясь быстро проморгаться и забыть.

Забыть немедленно и навсегда.

Детки кидаются обнимать меня, гримерка гудит, словно улей, и я потихоньку отпускаю от себя прошлое. Это пройдёт. Я привыкну. Просто он, как непрошеный гость, явился в нашу школу, и мне надо свыкнуться, что теперь я буду видеть отца своей дочери чаще, чем мне хотелось бы.

Я раздаю деткам заготовленные заранее пирожные, Валя, поехавшая с нами для поддержки, разливает в пластиковые стаканчики газированные напитки.

Рассевшись на стульях, столах и подоконниках, перебивая друг друга, участники моего коллектива делятся эмоциями. Здесь у нас словно свой собственный мир, и мы понятия не имеем, что происходит в зале, сколько проходит времени и кто сейчас выступает. Мы смеёмся и подкалываем друг друга, анализируем ошибки и хвалимся успехами.

И, попивая жёлтую шипучку, забавно щелкающую меня в нос пузырьками, я не сразу замечаю, что в гримёрку входит кто-то ещё.

Нехотя сползаю со стола, на котором сидела, когда детишки хором здороваются с директором.

Не хочу на него смотреть, поэтому утыкаюсь взглядом в пышный букет алых роз в его руках.

— Вы выиграли, Виолетта Валерьевна, поздравляю.

— Спасибо. — Забираю букет и откладываю его в сторону.

Когда не смотришь ему в глаза, всё это вполне можно выдержать. Дети прыгают и кричат: «Ура!»

— Не собирался приезжать, но узнал, что руководители других школ будут здесь, и решил, что мое отсутствие будет неуместно.

— Понятно. — Смотрю на дверь за его плечом.

— Марат Русланович, угощайтесь, пожалуйста, пирожными. — Кидается ухаживать за директором Валентина и суёт ему пластиковую тарелку с вилкой и кусочком сладости с розочкой на верхушке.

— Благодарю. Я всего на секунду. Меня ждут. К тому же сладкое вредно для здоровья.

В следующую минуту в гримерку заваливаются как-то пробившиеся за сцену родители и мой Родион.

Букет у него поменьше, чем директорский, зато улыбка искренняя и добрая. Мгновенно попадаю в объятия своего заботливого мужчины. Он профессиональный настройщик музыкальных инструментов. Высокий, хорошо сложён, одного со мной возраста, довольно неплохо общается с Алёной. Самое главное — не женат и души во мне не чает.

Плевать на прошлое. На то оно и прошлое, чтобы остаться позади навсегда.

— Чудесное выступление. Так тонко и со вкусом. Ты большая умничка. Ну и платье великолепное! — Гладит Родя меня по спине.

А я, прижавшись к его груди, зачем-то поднимаю глаза, нарываясь на пристально-острый взгляд директора.

Глава 7

Султанов покидает гримёрку. И мне как будто становится легче дышать. Не хочу находиться с ним в одном помещении.

— Я тебя люблю и горжусь тобой. — Приобнимает меня Родион, а я благодарна ему за поддержку и в ответ улыбаюсь.

Мне нравится купленный им букет и внимание. Возможно, с нем нет каких-то особенных страстей, зато хорошо и уютно. Летом мы планируем поехать на дачу родителей Родиона, это, конечно, не средиземноморское побережье, но там речка и всё своё. Не нужно покупать помидоры, огурцы и укроп, а для ребёнка там свежий воздух и сплошное раздолье.

В гримерке становится ещё теснее, почти не протолкнуться, вслед за очередной партией родителей в неё входит моя мама и вбегает любимая дочь. Алёнка тут же летит ко мне.

— Мама, ты такая красивая! — Пытается взять в руки подол моего платья.

Я глажу её по голове и умиляюсь тому, как она рада нашей победе.

— Держи, принцесса! — Достает Родион из кармана пиджака яйцо «Киндер-сюрприз» и вручает моей дочери, та смущается, но подарок берёт.

В дверь заглядывает кто-то из организаторов мероприятия, и меня вместе с ребятами просят подняться на сцену для вручения диплома.

Разволновавшись, перекладываю букет Родиона в другую руку. А Валентина суёт мне ещё один, взятый со стола. Тот, который я вполне себе специально на нём забыла.

— Директорский возьми.

Толкаю цветы обратно.

— Понеси, пожалуйста, мне рук не хватает. Боюсь споткнуться. Или уронить.

— Ты что? Вита, он же обидится! Там столько роз. Дорогой, наверное. Специально для тебя купленный. Он ведь не мог знать, что Гран-при будет вашим, но букетом запасся, чтобы именно его команда была на высоте.

Чувствую, как щёки расцвечиваются алым. Кровь приливает к лицу. И не пойму, то ли злюсь, то ли слишком возбуждена от происходящего. Скорей бы окончился учебный год. К сентябрю первое впечатление уляжется, и всё внутри успокоится. А впереди дача, река, мошки, грибы и лесные ягоды.

— Не для меня он его купил, а для хора! — довольно резко уточняю.

— Всё равно неудобно!

— Замечательно! — Натягиваю улыбку и выпрямляю спину. — Значит, отнеси букет в школу, в приёмной поставь, пусть возле секретарши красуется, как знамя победы.

— Вот же упрямая! — Вкладывает мне Валентина букет уже на ступенях при подъёме на сцену.

И в торжественный момент, вместо того чтобы улыбаться зрителям и кланяться, я вожусь с цветами, принципиально меняя букеты местами. Так, чтобы подарок Родиона был выше, чем директорский.

Дальше идёт официальная часть, во время которой я, вполне довольная собой, принимаю поздравления.

После мероприятия, собрав свои вещи, мы покидаем зал, движемся к холлу и становимся в очередь в гардероб. Но так как Родион, моя мама и Алёнка пришли не одновременно со мной, то мы оказываемся в разных людских змейках.

— Могу я к вам присоединиться, Виолетта Валерьевна?

Вздрагиваю, услышав глубокий баритон директора. Пожимаю плечами, испытывая очередную неловкость.

— Я не в состоянии вам запретить, Марат Русланович. Холл-то общий.

— Холл, может, и общий, но очередь вы заняли раньше, и, становясь рядом с вами, я нарушаю правила и иду по головам.

Смотрю на него искоса.

— И подозреваю, что не в первый раз вы это делаете.

Шутка получается жестокой. С шумом выпустив из груди воздух, Марат оборачивается, улыбаясь красивой девушке у окна. Всё понятно, а вот и работница отеля.

— Так и знал, что вы скажете какую-нибудь гадость.

Почему-то то, что он пререкается со мной, а улыбается ей, вызывает внутри лёгкое саднящее раздражение.

— Так и шли бы в конец очереди, раз уж я такая предсказуемая и удручающая.

— Цель была как можно быстрее получить нашу верхнюю одежду, а не исключить вас, как нервирующий фактор, так что я потерплю, ничего страшного, — и улыбается, поймав мой тяжёлый взгляд.

Я рада, что он сохраняет хладнокровие рядом со мной, ибо моё недовольство с каждым его словом только увеличивается в размерах.

— Вашу и вашей эскортницы?