Надежда Мамаева – Боевая академия: курс-на-падения (страница 43)

Чтобы как-то убрать эту горечь, я принялась за штрудель. И впервые мое лучшее девичье утешение — сладости — оказались бессильны! Но я была настолько упорна, пытаясь себе доказать, что все не так плохо, что я просто не распробовала, что расправилась с выпечкой так скоро, что Кернир поинтересовался:

— Еще?

— Нет, все… — признала я поражение. — Не будем торопить приход ожирения.

— Можешь говорить все, что хочешь, но пару пирожков с черникой я все же захвачу, — возразил на это Беглый и таки взял. Сначала их у хозяина, потом меня — за руку, и мы вышли в пряный, пьяный от свободы, поющий соловьиными трелями весенний вечер.

По столице за то время, что я спала, успели разлиться густые вечерние сумерки. Улицы опустели, торговцы свернули лотки, запах свежего хлеба сменился ароматом жасмина, который цвел где-то за заборами. Вдалеке лаяли собаки, перекликались сторожа, фонарщик зажигал огни вдоль проспекта. Над крышами поднимался тонкий месяц, еще молодой, бледный, похожий на царапину, оставленную капризной вечерней зарей на небе.

А мы шли по мостовым. Не торопясь, словно оба знали, что это все может больше никогда не повториться. Говорили ни о чем и молчали о многом. Вместе.

Плеск Лейры, свет только-только разгоравшихся фонарей, тишина столицы, плотная от отзвучавших за день слов, событий, жары, наступавшая ночь — все это окутало нас, запеленав, точно в паутину. А меня еще держал и Кернир, который обнял, когда мы остановились посмотреть на ночной город с набережной.

Повернувшись в кольце мужских рук так, что бедром прижалась к парапету, посмотрела на сосредоточенное лицо и… кто потянулся за поцелуем первым — так и осталось загадкой. Мы оба встретились на полпути. Мои пальцы впились в льняную ткань на груди Беглого и потянули на себя, словно стараясь еще больше приблизить его. Хотя казалось бы — куда еще-то? Еще ближе.

А сильная мозолистая ладонь меж тем скользнула мне на бедро, поднялась по ложбинке позвоночника выше, чтоб замереть меж лопаток, опаляя жаром через ткань. Вдоль спины прошла волна жара и предвкушения.

Мы с Керниром целовались жадно, яростно, отчаянно и с какой-то даже дикостью. Забываясь, кусаясь, царапаясь… Хорошо, царапалась исключительно я, сквозь рубашку закаменевшее мужское тело. Ибо чего оно такое непростительно соблазнительное и мной еще не отмеченное? Но нижнюю губу прикусывал и Беглый, провоцируя, заставляя желать большего. Того мига, когда исчезает весь мир вокруг и даже в полдень меркнет солнце. Потому что оно не нужно. Ведь есть этот невыносимый, но такой желанный мужчина, и его руки, губы, прикосновения… И все то, что он делает с моим разумом и телом…

А еще та самая глубинная женская суть, уязвленная первым нашим поцелуем, начавшимся как проверка, требовала мести! Исключительно женской, лишенной здравого смысла, логики, но такой сладкой, что никакие пирожные и в сравнение не шли!

Пальцы сами собой нырнули под выпростанную (и когда это я успела-то?) из штанов рубашку, прошлись от пряжки ремня по твердому, точно гранит, рельефному прессу, чтобы замереть в районе солнечного сплетения Беглого. Ногти чуть царапнули кожу, и из горла Кернира вырвался судорожный вздох:

— Проклятие, женщина. Я же не из стали…

Врет. Нагло врет! Судя по твердости литых мышц и мужских намерений, он именно из нее и весь! Чуть ниже ремня — и вовсе какой-то сверхпрочный сплав.

— А я не хрусталь, — выдохнула прямо в приоткрытые губы Беглого, намекая, что разбиваться вдребезги от прикосновений не собираюсь.

А вот петь тонко и звонко от переполнявших эмоций — могу. Хотя скорее выйдет выстанывать: Керни-и-и…

— Ри-и-иса, — меж тем вслух протянул Беглый. — Еще немного — и мы в академию сегодня не вернемся…

Хрипотца мужского голоса заставила все внутри меня томительно сжаться.

А с губ чуть не сорвалось признание: чистое безумие! А что еще?

Но я приказала себе сосредоточиться. Месть! Сначала она и ничего больше! Только понять бы еще: я точно планировала вендетту Керниру, а не себе? Потому как мое тело желало, изнывало, томилось и хотело того, что ему сейчас дать не могли!

В животе было жарко. В груди тяжело. На языке — солоно-сладко, от вкуса кожи, когда я, дразня, лизнула шею Беглого, и он судорожно втянул воздух сквозь сжатые зубы, а его руки буквально вдавили меня в сильное тело. Да-а-а-а…

— А нам точно туда надо? — рвано произнесла я, чуть отстранившись и глядя в черные, словно тяжкий грех, глаза Беглого и видя в этом мраке отражение себя. Растрепанную и счастливую… Доли мига. А после сбоку скользнула тень. Во тьме глаз мелькнул отблеск стали и…

— Ложись! — резко выдохнул Кернир и толкнул меня так, что мы оба перевалились через низенький парапет, упав прямо в реку.

А я-то еще недавно думала, что меня если и уложат, то только в кровать. И не так молниеносно.

Меж тем в то место, где только что стояли, врезалось разрывное проклятье, затопив сумрак ночи убийственно-ярким светом.

Да чтоб тебя! А ведь до этого момента у меня было самое что ни на есть нормальное свидание! Ну не считая того, что на нем я залегла в спячку. Мы даже мир не спасали… А вот теперь приходится себя. Гадские убийцы!

Впрочем, озвучивать им это или грозить кулаком из воды ни Кернир, ни я не стали. Вместо этого нырнули снова, набрав побольше воздуха, и поплыли под водой под мост, чтобы уже из-под его прикрытия увидеть, как к месту взрыва подбежал какой-то тип, перегнулся через парапет, видимо силясь разглядеть наши мертвые тела в воде и…

Сам попал на линию обстрела. Потому что Беглый был не из тех, кто привык оставлять за спиной живых врагов.

Только наш взрывник за долю мига до того, как в него врезался аркан, успел дернуться. Но не уйти из-под удара полностью.

Раздался крик, тело в черном плаще качнулось, но упало не в реку, а на мостовую. Так что когда мы выбрались, на набережной никого уже не было. А вот лужа крови оказалась изрядной. В ней обнаружилась даже метательная звезда. Не иначе выпавшая у наемника. С меткой гильдии…

Глянув на алое пятно на мостовой, прикинула, что с такими потерями за свое убойное ремесло наемник возьмется нескоро. А за заказ на Кернира — уже никогда. Ибо правило гильдии грозило: один раз не смог — отдаешь другому.

Мы же с Беглым, отжав на себе одежду (благо зачарованная от намокания сумка не пострадала), отправились в академию.

Не успевшие прогреться по весне воды Лейры отлично остудили любовный пыл, да так, что впору было снова согреваться. Правда, уже трусцой.

Сходила Риса на свидание так, что с него бежит… С меня, впрочем, тоже бежала… только вода, а еще мокрая юбка, как назло, липла к ногам… так же, как и неприятности, которые буквально льнули ко мне на этом задании.

Вернулись мы в академию ближе к полуночи, чтобы узнать: соловьиным трелям могут прекрасно аккомпанировать рулады. Оные выводил господин, бдительно дававший храпака у ворот в своей будке, — господин Милован. Через небольшое окошко последней было видно, как привратник, положив лысую голову на руки, так крепко спит, что мимо него можно протащить на привязи упирающегося дракона — сторож не пробудится.

А уж двух припозднившихся адептов и подавно не заметит. Так что прошли мимо без боязни, и даже малого душевного трепета ни у меня, ни у Кернира не возникло. А вот на пороге общежития отчего-то тот появился. Наверное, именно из-за него мы и стояли, как два идиота, не в силах отпустить рук друг друга, смотрели в глаза, ничего не говоря и одновременно сказав все без слов.

И в этот момент я поняла, что не влюбилась в Беглого, нет. Потому что просто увлекаются чем-то чужим. А вот любят — лишь родное. А Кернир стал для меня именно им. Родным. Я проросла в него корнями. Как? Когда? Даже заметить этого не успела. Но понимала ясно: и выдирать из сердца его образ после придется с болью.

— Ты мне нужна. Едва ли не больше, чем победа… и это самое паршивое, — выдохнул брюнет как-то обреченно и обнял меня, зарывшись носом в мою макушку.

А я крепко-крепко прижалась к нему, зная, что он скоро уйдет, но не желая отпускать из своей жизни…

— Это проходит, в рой-месяц все влюбляются. Но к листопадню обычно сердца успокаиваются… — упрямо выдохнула я в мужскую рубашку, так и не поняв, кого я пытаюсь этими словами обмануть: себя или Беглого.

— Мое точно не успокоится, — услышала я над головой, понимая: и мое тоже…

На глаза навернулись слезы. Злые, отчаянные от понимания того, что есть в этом мире вещи, которые не изменить. Например, то, что я — воровка с громадным долг перед гильдией. Но даже если я его выплачу, то все равно ровней Керниру не стану…

Да и выкуп своей свободы у Ио — это скорее мечта, нежели реальность. Он просто так меня не отпустит. Глава гильдии лишь позволяет мне надеяться, что когда-нибудь я смогу уйти. Потому как, веря в подобное, я работаю более… эффективно.

Да, подспудно я всегда это знала, но отчего-то в миг, когда прижалась к широкой мокрой груди Беглого, ощутила это особенно четко. И с губ сорвалось:

— Не стоит переживать по утопленнице…

И вроде бы сказала, подразумевая, что я до нитки вымокла в Лейре. Но Беглый то ли понял все как есть (хотя откуда?), то ли просто его слова совпали с моими мыслями. Но так или иначе, он выдохнул:

— На каком бы дне ты ни оказалась, обещаю, что вытащу…