Надежда Коптева – Коллекционер костей (страница 2)

Между стволами, в полумраке, виднелись странные очертания – круги из костей, спирали, фигуры, напоминающие руны. Кто‑то – или что‑то – выкладывал их здесь, терпеливо, методично, как если бы составлял послание, которое никто из живых не должен был прочесть.

Ветер шелестел листвой, но Анне казалось, что это не листья – а шёпот.

«Не смотри. Не считай. Уходи».

Она сглотнула и пошла дальше.

Заброшенная часовня

На окраине деревни, у самого края поля, стояла часовня.

Её окна были тёмными, будто залиты смолой. Дверь висела на одной петле, время от времени скрипела, раскачиваясь от ветра, но звук был неправильный – слишком долгий, слишком низкий, как стон.

У стены, на коленях, сидели три старухи. Они не молились – они шептали. Их губы двигались синхронно, без слов, только дыхание вырывалось облачками пара, которые не рассеивались, а медленно тянулись к окнам часовни, словно пытаясь проникнуть внутрь.

Одна из старух вдруг подняла голову. Её глаза – абсолютно белые, без зрачков – уставились прямо на Анну.

– Не задерживайся, – прошипела она, не разжимая губ. – Он видит.

Остальные старухи даже не повернулись. Они продолжали шептать.

Анна поспешила прочь.

Дети и сумрак

В самой деревне было тихо.

Дома стояли вдоль единственной улицы, их окна смотрели на Анну пустыми проёмами – даже там, где были стёкла, казалось, что за ними никто не живёт.

На крыльце одного из домов сидела девочка лет семи. Она держала в руках тряпичную куклу, но её движения были неправильными – слишком плавными, слишком механическими, как у заводной игрушки.

Когда Анна прошла мимо, девочка медленно повернула голову. Её глаза были широко раскрыты, но взгляд не фокусировался ни на чём.

– Ты новенькая? – спросила она, но голос звучал так, будто говорили двое – ребёнок и кто‑то ещё, глубже, тише.

Анна не ответила. Она ускорила шаг.

За спиной девочка продолжала:

– После заката не выходи. Они приходят за теми, кто гуляет в темноте.

Анна обернулась – но девочка уже исчезла. Только кукла лежала на крыльце, её тряпичное лицо было испачкано чем‑то тёмным.

Она почти дошла до дома тёти, когда снова увидела его.

Чёрный кот сидел на заборе, его глаза – два жёлтых огня – следили за ней.

Анна остановилась.

Кот не шевелился. Только хвост медленно покачивался, будто отсчитывая секунды.

Она сделала шаг вперёд – кот прыгнул на землю и двинулся ей навстречу. Не убегал, не прятался – шёл за ней, держась на расстоянии трёх метров, всегда в поле зрения.

– Уходи, – прошептала Анна.

Кот моргнул.

И тогда она поняла: он не просто следит. Он ведёт.

Она ускорила шаг. Кот не отставал.

Когда она наконец подошла к дому тёти, кот сел у калитки и уставился на дверь. Его глаза светились в сумерках, как два маленьких фонаря.

– Он не войдёт, – раздался голос тёти за спиной. – Но будет ждать.

Анна вздрогнула.

– Что это за место? – спросила она, оборачиваясь.

Тётя стояла на крыльце, её лицо было бледным, почти прозрачным в угасающем свете.

– Это Глухоречье, – сказала она. – И ты уже в нём.

Кот за её спиной тихо зашипел.

Дом тёти

Дом тёти Марины стоял на отшибе – в конце единственной улицы Глухоречья, где деревянные избы постепенно сменялись зарослями чертополоха и бузины. Он выглядел так, будто время обходило его стороной: брёвна потемнели от веков, но не гнили; резные наличники, украшенные странными узорами (то ли листьями, то ли извивающимися змеями), казались слишком детализированными для деревенской работы.

Когда Анна переступила порог, её окутал запах, от которого по спине пробежал холодок. Не просто травы и воск – а что‑то глубже: затхлый дух старых книг, металлический привкус, словно в воздухе висела пыль от давно рассыпавшихся костей.

– Проходи, – тётя шагнула в сторону, пропуская Анну, но сама осталась на крыльце, будто боялась зайти следом.

Внутри дом был… неправильным.

Потолочные балки изгибались под странными углами, словно дом медленно искривлялся. Двери скрипели даже без ветра, а из‑за стен доносились звуки, похожие на шёпот – но стоило прислушаться, они растворялись в тишине.

– Где моя комната? – голос Анны прозвучал глухо, будто поглощённый стенами.

– В конце коридора, – тётя наконец вошла, плотно закрыв дверь. – Я постелила чистое. Но… не открывай окно ночью.

Анна кивнула, но уже чувствовала: здесь что‑то следит.

Комната

Дверь в её комнату была чуть перекошена – не до конца смыкалась с косяком, оставляя узкую щель. Когда Анна толкнула её, петли протяжно заскрипели, будто стон.

Внутри – узкая кровать с покрывалом, вышитым непонятными символами (то ли птицы, то ли когтистые лапы), комод с треснутым зеркалом и окно, выходящее на задний двор.

Она подошла к стеклу. За ним – вяз с искривлёнными ветвями, словно застывший в крике. На одной из веток сидел ворон. Его глаза – два чёрных угля – уставились прямо на неё.

«Он не моргает», – подумала Анна, и тут же птица резко каркнула, будто отвечая.

На подоконнике лежала пыль. Но не обычная – сероватая, с проблесками чего‑то… металлического. Анна провела пальцем – на коже остался едва заметный блеск, как от измельчённого угля.

Она обернулась. В углу, за кроватью, что‑то блеснуло. Наклонившись, она разглядела: крошечные осколки стекла, разбросанные в форме круга.

«Кто‑то разбил здесь зеркало?»

Но спрашивать тётю не стала. Интуиция кричала: не буди то, что спит в этом доме.

Кухня

Тётя уже ждала на кухне – в комнате с низким потолком и печью, выложенной изразцами с изображением волков. На столе дымилась чашка чая, но пар поднимался странно: не струйкой, а кольцами, будто кто‑то невидимый пускал дым.

– Пей, – тётя подвинула чашку. – Это поможет уснуть.

Анна взяла её, но запах заставил замереть. Не травы – а что‑то сладковатое, с привкусом железа.

– Что в нём?

– Просто мята.

Голос тёти дрогнул. Анна поставила чашку обратно.

– Ты не ответила на мой вопрос. Что за «знаки»? Кто «он»?

Тётя посмотрела в окно. За стеклом сгущались сумерки, и в их глубине что‑то шевелилось – не ветер, не животные. Словно тени вытягивались, пытаясь дотянуться до дома.