Надежда Гамильнот – Моя прабабушка была горой (страница 8)

– А фамилия?

– Понятия не имею, она, может, замужем, поменяла. А у матери – Терентьева.

– Попробуем, Любовь Терентьева, – сказала Настя Снеговая, доставая телефон. – Ага, есть!

Она показала экран телефона. Там был аккаунт во «Вконтакте»: «Любовь Терентьева – лучший фокусник на ваш праздник».

– Сейчас она в Солонцах? – спросил Осипенко.

– Да не знаю я, – устало ответил Гудилин.

– Проверим. Я позвоню в Воронеж, чтобы отправили оперативную группу и передали на все посты фотографию Терентьевой, – сказал Григорий. – Но нам с вами, Николай Павлович, придётся идти вдвоем, нет времени ждать подкрепления.

– Я позвоню Антохе, это участковый, к его территории относятся Солонцы, пусть он тоже подъедет, – предложил Гудилин.

– Хорошо, я пока перешлю начальству фотографию Терентьевой.

Снеговая наблюдала за всей этой суетой с волнением, явно недовольная ролью пассивного участника. А вот Максимова сидела спокойно – она знала, что проведение задержаний в её обязанности не входит. Когда мужчины удалились, она спокойно предложила:

– Чаю будешь?

***

Осипенко и Гудилин вышли из машины, и тут у участкового зазвонил телефон.

– Антоха говорит, он малость выпил, за руль садиться не хочет. Идёт пешком, но чапать ему ещё долго, – сказал Николай Павлович.

– Тогда пойдём вдвоем, с девчонкой-то справимся, – ответил Григорий. – Тот дом? Кажется, свет горит.

– Да, тот.

У калитки их встретила невысокая, худая женщина лет тридцати пяти с короткими чёрными волосами, одетая в серую футболку и джинсы. Её тоненькие руки и девчоночье скуластое лицо плохо сочетались с усталыми глазами, под которыми даже при тусклом свете заходящего солнца виднелись тёмные круги.

– А, это вы, здрасьте, дядь Коль, – сказала Любовь Терентьева. – А это кто с вами?

– Привет, Любаш. Это из воронежской полиции, майор Осипенко.

– Вы, наверное, пропавших в санатории ищете? Простите, но я ничего не слышала.

Осипенко открыл калитку, не запертую на замок и сказал:

– Вы задержаны. Не двигаться, встать лицом к калитке, руки свести за спиной.

– А как же волшебное слово? – спросила Терентьева.

Григорий ничего не ответил. Тогда фокусница продолжила:

– Ну, тогда я сама скажу. Сим-салавим-ахалай-махалай.

Она резко отпрыгнула на шаг назад, потом ещё. Осипенко рванул за ней, но ему что-то помешало. Через миг он понял: его правая рука была прикована к калитке его же наручниками. Мысленно выругавшись, он потянулся в карман…

– Это ищете, майор? – улыбнулась Любовь и показала руку, в которой был ключ от наручников.

Она швырнула ключ в сторону. Григорий взглянул на Николая Павловича: давай, вывози.

Участковый положил руку на кобуру с пистолетом и шагнул к фокуснице:

– Любаш, не дури.

У его горла вдруг оказался нож.

– Дядь Коль, я не убийца. Но и в тюрьму я не хочу. Поднимите руки. Пустые. Медленно.

Гудилин подчинился.

– Вот так, хорошо, – не убирая ножа от его горла, Терентьева левой рукой достала из кобуры участкового пистолет и заткнула его себе за пояс. – Теперь ложитесь на землю.

В миг, когда Николай Павлович лёг, тишину заброшенного хутора нарушил оглушительный выстрел. Это Осипенко достал левой рукой свой пистолет и выстрелил фокуснице в ногу. Она закричала от боли и рухнула наземь, роняя нож.

Гудилин вскочил на ноги. Он пинком отбросил нож в сторону, забрал у раненой свой пистолет, убрал в кобуру и достал наручники.

Когда Николай Павлович надел наручники на Терентьеву, Григорий сказал:

– Не тормози, отцепи меня.

– Где я ключ-то найду? – ответил участковый.

Осипенко вздохнул и снова выстрелил – на этот раз в цепь своих наручников. Стащил с руки их обломок, убрал в карман, пару раз тряхнул освобождённой рукой.

– Позвони в скорую, я пока обыщу тут всё. Похищенные должны быть где-то здесь, – сказал он.

– Они в погребе, – слабым голосом сказала Любовь. – Звоните скорее, очень больно.

***

Максимова и Снеговая допрашивали Терентьеву в той же больнице, где говорили со свидетельницей.

– Вам нет смысла отпираться, – сказала Ксения Михайловна. – Все трое похищенных были в вашем погребе, также мы нашли у вас все атрибуты «привидения». А ещё на вашем счету сопротивление задержанию и нападение на сотрудников полиции. Лучше будет нам всё рассказать.

– Да, я всё понимаю, – ответила фокусница. – Вы, наверное, хотите знать, зачем мне всё это?

– Хотим, – согласилась Максимова.

– Вы знаете, что санаторий – это бывшая усадьба помещиков Звегинцовых? – спросила Любовь.

– Да, – сказала Настя.

– Два года назад умерла моя бабка. И перед смертью рассказала, что её мать, моя прабабка – дочь Звегинцова и той самой экономки, которую казнили красные.

– И как это связано с похищениями?

– Напрямую. Я долго думала о том, сколько денег я могла бы иметь, будь мир устроен хоть немного справедливее, – с чувством ответила Терентьева. – Об этой убогой совдеповской конуре, построенной на месте дома моих предков. О профсоюзных чинушах и прочих приблатнённых, которые за десять дней отдыха там тратили по три месячных пенсии моей матери. Я понимала, что я не могу восстановить свои права на это место, но могу им отомстить. Надеялась, что эту халупу закроют.

– Поэтому вы и выбрали образ привидения? – спросила Снеговая. – Это всё не только чтобы напугать – а в память о ваших предках?

– Да, конечно.

– А почему вы выбрали именно этих жертв? – спросила Ксения Михайловна.

Любовь взглянула на неё с лёгкой, печальной улыбкой:

– Я не выбирала. Это были случайные люди.

***

Они снова ехали в аэроэкспрессе – только теперь не из Москвы в аэропорт, а из аэропорта в Москву. Их расследование в Воронежской области было закончено.

– Ты вся прям светишься, такая довольная, – раздражённо сказала Максимова. – Чему ты так рада?

– Как чему? – удивилась Снеговая. – Мы нашли всех похищенных живыми и здоровыми, задержали преступницу и собрали убедительные доказательства её вины.

– Ага, и теперь девчонка на много лет отправится топтать зону с зечками, – продолжила Ксения Михайловна.

– Она это заслужила за свои преступления, – уверенно ответила Настя.

– Ты ещё молодая, совсем не умеешь конченых людей от нормальных отличать.

– Это не с возрастом связано. Я считаю, что закон для всех должен быть один.