Надежда Федотова – Воплощение снов (страница 13)

Маркиза горько улыбнулась, не открывая глаз. Она и сама понимала, насколько глупы, бесполезны все эти фантазии, но избавиться от старой привычки было трудно. Грезы — вот все, что у нее было, уйдут они — и не останется совсем ничего.

Откуда-то из-за двери раздался утробный мяв и громкий протестующий писк. Черный кот все-таки настиг свою жертву, и комод ее не спас. Лавиния открыла глаза. Бедная мышка. Ну, что поделать, зато это было быстро… По бледным губам маркизы Д'Алваро вновь скользнула улыбка. Мышка. Ее так называли дома, с легкой руки сестрицы Миранды. И что проку обижаться? Такая она и была, неудивительно, что муж даже глядеть на нее не хочет. Только зачем он тогда женился? К чему оно было нужно — ведь герцог эль Виатор не дал за дочерью ни гроша! Лавиния опустила плечи. Ответа на этот вопрос, что мучил ее с самого дня свадьбы, у нее не было до сих пор. Она могла понять родителей, себя, но Астора Д'Алваро не понимала. И навряд ли поймет хоть когда-нибудь.

Взгляд светлых, почти прозрачных глаз Лавинии медленно скользнул по стенам спальни и остановился на кровати. Прошло уже почти две недели, значит, со дня на день он придет снова. И опять повторится этот кошмар. Почувствовав, как внутри все холодеет, маркиза с прерывистым вздохом закусила губу. Замужество не принесло ей ни радости, ни каких-либо особенных жизненных перемен, но она закрыла бы на это глаза, как всегда закрывала на все остальное, однако та сторона супружеской жизни, которая скрывается в ночной темноте спальни, оказалась для Лавинии жестоким испытанием. Скажи ей кто-нибудь еще несколько месяцев назад, что есть в этом мире кое-что похуже драконов, она ни на минуту ему не поверила бы, но теперь… Боги, чем женщины перед вами так провинились?

Свою первую брачную ночь Лавиния до сих пор вспоминала с содроганием. Она не знала ничего о том, что происходит между мужем и женой в такие моменты, она и с мужчинами-то никогда не оставалась наедине, а тут оказалась с глазу на глаз с незнакомым, неприятным ей человеком, за закрытой дверью, глубокой ночью — и то, что это было само собой разумеющимся, ни уверенности, ни спокойствия ей не добавило. Герцогиня, вместе с дочерьми и служанками обряжавшая Лавинию в брачный убор, тоже не особенно распространялась на сей счет. «Будь послушна и делай все, что тебе велят, — только и сказала она. — Для тебя же выйдет проще. Главное, не вздумай брыкаться и голосить — не все мужчины такое любят, а мы и так чудом нашли тебе мужа» Лавиния, взглянув на усмехающихся старших сестер, молча кивнула. Расспрашивать мать о том, чего может захотеть от нее маркиз Д'Алваро, и почему ей, вероятно, это вряд ли понравится, у нее не хватило духу… Лавинию собрали, торжественно препроводили в гостевую спальню, где ее ожидал супруг, да там и оставили — растерянную, не знающую, как себя вести, и порядком напуганную. Маркиз, сидящий в кресле у открытого окна, на появление молодой жены не обратил никакого внимания. Даже головы не повернул, только снял с графина на столике, что стоял рядом с креслом, хрустальную крышечку и наполнил бокал. Лавиния стояла у закрытых дверей, глядя на мужа — стояла минуту, две, десять, и все не могла решиться произнести хоть слово. Впрочем, его сиятельству, похоже, это не очень-то и требовалось. Он опустошил свой бокал, вновь наполнил его до краев и обронил, все так же не глядя на Лавинию: «Что вы там застыли? Раздевайтесь и ложитесь в постель» Голос его был резок и сух, но это, с некоторым облегчением решила Лавиния, все же лучше, чем ничего. По крайней мере, хоть что-то прояснилось, да и в пожелании мужа ничего не было страшного — он просто велит ей лечь спать. Правда, раздеваться придется при нем, а вокруг постели, в дань традиции, расставлены канделябры с пылающими свечами, но ведь он ей теперь самый близкий человек… К тому же, графин его, похоже, сейчас занимает куда как больше, подумала она, неловко высвобождаясь из шелестящих складок серебристого шелка. Под брачный убор не надевали нижней рубашки, поэтому Лавиния, наконец избавившись от него, торопливо нырнула под тонкое одеяло и натянула его почти до самого носа. Маркиз опрокинул в себя второй бокал, обернулся и посмотрел в сторону кровати. Лицо его было бесстрастным, только в глубине карих, почти черных глаз, как показалось Лавинии, на миг промелькнула тень странного ожесточения. Астор Д'Алваро медленно обвел взглядом спальню, чуть покачнувшись, поднялся и, на ходу расстегивая камзол, принялся одну за другой задувать свечи. Это было вопреки всяким традициям — огонь вокруг брачного ложа в первую ночь не гасили до самого утра, так было положено, пусть Лавиния не знала, кем и для чего. Однако, рассудив, что мужу виднее, она не сказала ни слова, только еще выше подтянула край одеяла. Ей лично темнота не мешала вовсе, а учитывая обстоятельства, подумала Лавиния, то так, наверное, даже и лучше!..

Тем не менее, одну свечу, последнюю, почти что у самого окна, маркиз все же оставил гореть. И бросив на кресло камзол, стянул через голову рубаху. Лавиния, почувствовав, что краснеет, поспешно отвела взгляд в сторону. Ей было неловко и стыдно, она не представляла, как будет спать в одной постели с этим чужим, неласковым человеком, пусть он ей и муж, а еще ее вдруг посетило запоздалое подозрение, что ложиться ей велели, возможно, вовсе не для того, чтобы дать отдохнуть… Увы, догадка оказалась верной. Маркиз, раздевшись и опустившись на вторую половину кровати, с пару минут полежал, глядя в потолок, затем неловко перевернулся на бок и одним движением стянул с жены одеяло.

А потом начался тот самый кошмар, от одной мысли о котором у Лавинии даже теперь начинали трястись руки. Ей было больно и страшно, но она не могла даже кричать — не оттого, что так велела мама, просто в одночасье на нее вдруг навалилась удушающая немота, ремнем стянувшая горло. О том, чтобы «брыкаться» тоже ни шло и речи, от объявшего ее ужаса Лавиния ослабела так, что даже захоти она вырваться и убежать, у нее все равно ничего бы не вышло. Она не знала, что муж с ней делал, она ничего не видела, зажмурившись по привычке еще в тот момент, когда с нее сдернули одеяло, — да и к чему было смотреть? Ей с лихвой хватило одних ощущений. Тяжесть горой навалившегося сверху тела, жесткие пальцы, сжимающие ее бедра, хриплое дыхание где-то над головой, резкий запах вина и боль, которая длилась и длилась, не утихая, кажется, целую вечность. Лавиния лежала с закрытыми глазами, молча кусая губы, и у нее не было сил даже взмолиться богам, чтобы они прекратили эту ужасную пытку…

Она не могла сказать, сколько прошло времени, прежде чем маркиз наконец оставил ее в покое — дрожащую, униженную, не понимающую, что с ней сделали, и чем она заслужила такое наказание. Она не проронила ни звука — ни тогда, ни после, когда муж, отпустив ее, вытянулся рядом — так же молча. Она понятия не имела, угодила она ему или нет, получил ли он, что хотел, ей было уже все равно. Единственное, на что хватило Лавинии — отвернуться от желтого огонька единственной свечи и спрятаться в темноте, уйти в нее с головой, как в воду, в надежде уже не вынырнуть никогда. Так плохо ей не было еще ни разу в жизни.

Но ее супруга, похоже, это совсем не заботило. Выровняв дыхание, он тяжело поднялся с кровати, задул свечу, вновь лег, отодвинувшись к самому краю, и уснул. Лавиния осталась наедине с собой, как всегда, только теперь еще и раздавленная, опустошенная, лишенная своих последних наивных грез и всякой надежды. Она проплакала до самого рассвета, молча, неслышно, так и не сумев забыться сном, а утром ее растолкали, едва задремавшую, и велели одеваться, не замечая ее опухших от слез век и покрасневших глаз, после чего усадили в дорожный экипаж и увезли из Мидлхейма на юг, в Алваро. Где спустя пару недель все повторилось снова. И снова.

Теперь не было уже так оглушающе больно, однако страх и отвращение никуда не делись: молодая маркиза и так-то боялась мужа, но в эти минуты она его почти ненавидела. Астор Д'Алваро приходил всегда после полуночи, окутанный винными парами, от которых к горлу Лавинии неизменно подкатывала дурнота, молча закрывал за собой дверь, молча брал то, за чем пришел, и так же, не проронив ни слова, уходил. Свечей он не зажигал — впрочем, как раз это его супругу совсем не расстраивало. Зажмурившись и стиснув зубы, маркиза считала секунды, пока ее не оставят в покое, и за мужем не захлопнется дверь, а потом привычно зарывалась лицом в подушку, давая волю слезам — слезам облегчения, что все кончилось, он ушел и теперь еще нескоро вернется. Слава богам, Астор Д'Алваро не был в ее спальне частым гостем — он появлялся там раз в две-три недели и никогда не оставался до утра. А если бы вдруг его сиятельству взбрело в голову провести с женой не четверть часа, но целую ночь или, того хуже, несколько ночей подряд?.. Нет, такого бы Лавиния уж точно не выдержала.

Хотя кто бы вообще стал ее спрашивать? Маркиз Д'Алваро был в своем праве, и ни отказать ему, ни возмутиться она не смела. Ведь он муж! И ее долг во всем покоряться ему, как бы ей самой это ни было омерзительно.

Подумав об этом, Лавиния горько улыбнулась и отвернулась от кровати. Взгляд упал на ящичек с письменными принадлежностями: там, внутри, покоилась аккуратная стопка писем от матери. Герцогиня эль Виатор, пока дочь была рядом, не слишком утруждала себя вниманием к ней, однако стоило Лавинии покинуть Мидхейм, как в Алваро одно за другим полетели письма. Корделия писала дочери не реже раза в неделю, настойчиво интересуясь ее жизнью на новом месте, домом, условиями, прислугой и — в особенности — ее отношениями с маркизом. Угождает ли Лавиния супругу? Доволен ли он ею? Часто ли навещает по ночам, и не чувствует ли дочь в себе каких-нибудь перемен?..