Надежда Дурова – Дача на Петергофской дороге (страница 78)
Она незаметно пожала ему руку. Он вздрогнул.
— Как ваши дела? — продолжала она. — Не здесь ли ваша жена… познакомьте меня с ней.
— Она умерла.
Минутное молчание.
— О чем вы задумались? — спросил он ее.
— Как странно… Вообразите, — и голос ее задрожал, в свою очередь, — я до сих пор не сказала вам, что я замужем…
— Идочка! — сказал в это время высокий черноволосый мужчина, отделясь от толпы. — Посмотри, как хорош этот отблеск лучей заходящего солнца, как живо это море, — он указал на картину, — не правда ли, chère amie[46], это напоминает благословенный юг?
Усталый и голодный добрался я до уездного городка П*** и остановился у гостиницы — лучшей в городе, по словам моего ямщика. Навстречу ко мне выбежал слуга. Я потребовал комнату и прибавил:
— Смотри же, только чистую, пожалуйста.
— Уж не побрезгайте, окнами на двор, — умильно глядя на меня, сказал слуга.
Я заглянул на грязный двор, заставленный различными весьма странными экипажами. Под навесом стояли лошади, коровы, бараны. На дворе толпились мужики; шум был ужасный. Желая хорошенько выспаться после трех ночей, проведенных в телеге, я потребовал комнату непременно с окнами на улицу.
— Все занято, — отвечал слуга.
— А налево-то от нас, Архип? — раздался мужской голос над нашими головами.
В окне второго этажа покоились животами на пуховых подушках в ситцевых наволочках старик и старушка.
— Занято! — нехотя отвечал Архип на их замечание.
— Ну так пятый номер, что опорожнил сегодня купец, — подхватила старушка.
— Исправник взял под кого-то! — грубо крикнул Архип.
Благодаря заботливости стариков, мне ничего более не оставалось, как попытать счастья в другом трактире.
— Ты поезжай к немцу, может, у него есть! — заметил старичок моему ямщику.
— Под гору не езди, а ступай низом — тут ближе: я хаживала пешком, — с горячностью прибавила старушка.
Ямщик тронулся, я поклонился старичкам, благодаря за непрошеные услуги. Они отвечали самыми радушными поклонами.
По случаю ярмарки даже все харчевни городишка были битком набиты, и я скоро принужден был возвратиться к первому трактиру. Старички, завидев меня, раскланялись со мной уже как с коротким знакомым и с участием спросили: нашел ли я номер?
— Нет! — отвечал я, выходя из телеги, и обратился к выбежавшему Архипу:
— Давай хоть на двор номер, что делать!
Архип торжественно отвечал:
— Да и его сейчас заняли.
Это известие меня ошеломило.
— Ишь какой, мы ведь тебе сказывали: обожди! Барин, может статься, и вернется, — строго заметила ему старушка и, обратясь ко мне, продолжала с чувством обиженного достоинства: — В ярмарку дворянам здесь места нет: купечество все захватывает, хоть на улице ночуй.
Это меня нисколько не утешило, я пристал к Архипу, чтоб давал мне номер. Архип наотрез объявил, что нет, — разве не выбудет ли кто к вечеру, да и то бог знает!
Я стоял в недоумении, не зная, что делать, как вдруг старичок крикнул слуге:
— Архип, Архип! Проси к нам, мы уступим им одну комнату. Пожалуйте, комнатка изрядная, — прибавил он, обратясь ко мне.
— Милости просим, мы завтра уезжаем, одну ночь и потеснимся, — ничего! — подтвердила старушка.
Я поклонился им, но все еще стоял в нерешимости; старик положил ей конец, дав Архипу приказание тащить с телеги мою поклажу, а сам скрылся; старушка скрылась тоже.
— Что это за люди? — спросил я Архипа, принявшегося за выкладку моих вещей.
— Тутошные помещики! — не без презрения отвечал Архип и как-то двусмысленно спросил, приподняв чемодан: — Тащить, что ль, наверх?
— Как их фамилия?
— Зябликовы! — отвечал Архип.
— Григорий Никифорыч и Авдотья Макаровна приказали просить вашу милость наверх, — сопровождая свои слова низким поклоном, сказала девушка в тиковом платье, с волосами, расчесанными на две косы.
Ей было лет двадцать с лишком. Она имела лицо рябое, некрасивое и сердитое; особенно злобно покосилась она на Архипа, который поглядывал на нее насмешливо.
— Да, пожалуйте! — раздался голос старика над моей головой.
— Что глядишь-то, тащи вверх чемодан, — повелительно прибавил он своей прислужнице.
Эта оригинальная услужливость со стороны незнакомых людей, а также голод и желание отдыха заставили меня последовать за сердитой девой, которая уже успела переброситься с Архипом довольно энергичною бранью. Коридор, по которому я шел за прислугой, несшей мои вещи, был как следует быть коридору в уездном трактире: грязен, пахуч и темен. В продолжение моего шествия все двери номеров раскрывались и из них высовывались любопытные головы постояльцев. Я вошел в светлую и довольно чистую комнату, которой главная меблировка состояла из сундуков, коробок, узелков, а стены были завешаны мужским и женским гардеробом. Явились старички и опять начали раскланиваться со мной, как со своим гостем.
— Рекомендую вам мою супругу Авдотью Макаровну, — сказал муж, а жена, заметно готовясь, что я подойду к ее руке, прибавила:
— Милости просим разделить с нами уголок и хлеб-соль.
Я стал извиняться, что стесню их.
— И, полноте! Мы переночуем в другой комнате, это наша тоже, — указывая на соседнюю дверь, прервал старичок.
— Не на улице же вам, батюшка, было ночевать! И все это Архип купцу всякому норовит угодить, а для дворянства нет места!
И старушка указала мне место возле себя на диване. Я сел.
Настало молчание; пользуясь им, я рассмотрел внимательнее моих новых знакомых. Старички имели физиономии необыкновенно простые и добродушные. Я готов был бы держать пари, что в жизни своей они не знавали никакого горя: так спокойно, даже туповато было выражение их лиц. Щеки сохраняли румянец; полнота не переходила еще границ, но животы заметно были развиты, — все не дурные признаки. Волосы у обоих были светло-русые. Туалет старика, вероятно по случаю лета, состоял из серо-черной нанки. Белая косынка обхватывала его короткую и толстую шею. На супруге его туалет также не был роскошен. Темный ситцевый капот — лиф коротенький, рукава с пуфами. Под лифом платья, вместо манишки, была надета белая кисейная косынка. Чепчик тюлевый с рюшью без всяких бантов дополнял этот простенький и чистенький туалет. Григорий Никифорыч прервал молчание следующим вопросом:
— Откуда изволите ехать?
— Из X*** губернии.
— Из своих поместьев?
— Да.
— Холостые? — спросила Авдотья Макаровна.
— Не женат.
— Изволите состоять на государственной службе? — спросил Зябликов.
— Да-с.
— Родители живы? — обратись снова ко мне, спросила старушка.
— Давно умерли.
Авдотья Макаровна покачала головой с соболезнованием.
— Позвольте узнать имя и отчество ваше? — спросил старичок.
Я сказал: они раза два повторили его, как бы заучивая урок.
— А который годок вам, батюшка Николай Николаевич? — спросила меня старушка.
— А сколько у вас душ? — спросил Зябликов, как только я удовлетворил любопытство его жены.