Надежда Дурова – Дача на Петергофской дороге (страница 77)
— А вы, напротив, нисколько — все те же! Удивительно!..
— Разница только та, что теперь мне двадцать три года, а когда мы расстались, я была очень молода.
— Каким образом вы здесь?
— Тетушка получила в наследство после своей сестры этот дом и вздумала здесь жить, а тот, что в ***, продали.
— Продали? Кому же?
— Не знаю, право, забыла фамилию, — помещик какой-то.
— Продали! — повторил он машинально.
— Да, тот дом, в котором — помните — было нам так хорошо!
Он с усилием провел рукой по лицу.
— А теперь?
— Теперь уж не будет так хорошо; теперь тяжело и грустно… по крайней мере, мне…
Она хотела улыбнуться, но слезы закапали у нее из глаз на темное платье. Он взглянул на нее с невыразимой нежностью, сел возле и судорожно прильнул губами к ее руке. Когда он поднял голову, слезы все еще катились у нее по щекам.
— О, не плачь, — сказал он, склоняясь к ее плечу, — не плачь, мой ангел! Слезы тяжелы, говорят, и мертвецам… каково же мне, живому?..
И все черты его дышали таким глубоким горем, что Ида затрепетала, взглянув на него.
— Нет, ведь это так, — сказала она кротко и нежно, — женщины плачут легко… чем тут огорчаться? — Она с улыбкой посмотрела ему в лицо. — Полно об этом! скажите лучше, как вы поживаете? Как вы здесь устроились?
— Устроился… женился… — проговорил он едва слышно.
— Что вы?..
И разгоревшееся от слез и волнения лицо ее вдруг стало бледно, как ее батистовый воротничок.
— Ну, что ж! — сказала она, помолчав и склоняя голову. — Дай вам бог счастья! Счастливы ли вы?
— Нет…
— Ну так
— Нет…
— Боже мой! как это грустно!
Прошло около часа в отрывистом, грустном разговоре… Вошел слуга.
— Ида Николаевна! — сказал он. — Тетенька скоро приедут.
— Пусть ее приедет, — сказала она, — мне все равно…
— Ах, нет, — сказал Иван Петрович, взявшись за шляпу, — как можно! Она рассердится… да и мне пора.
— Если так, — прощайте!
— Неужели это в последний?
— Не знаю; графиня Б. предлагает мне ехать за границу; вчера еще я медлила принять это предложение…
— А теперь?
— Теперь приму его с благодарностью.
Он стоял перед ней с полными слез глазами. Ида взяла его за руку и проводила до дверей…
Он уехал… и вся жизнь показалась ему тяжелым, безотрадным сном, от которого он не имел власти освободиться…
Прошло около двух лет. В один зимний вечер Иван Петрович лежал на диване, в своем кабинете; сигарка уже давно погасла, не догорев до половины, а он не замечал этого и продолжал втягивать из нее воздух. По всему видно было, что он задумался крепко; задумался до такой степени, что даже лицо его приняло безжизненное выражение, — точно душа оставила его, точно улетела за тридевять земель. Пробило девять; этот звук вывел его из забытья. Он сделал быстрое движение, будто желая разом прогнать безотвязные мысли.
— Иван! Одеваться!
— Все приготовлено, сударь, — отвечал голос из смежной комнаты.
Иван Петрович принялся лениво за свой туалет: надел черный фрак, натянул желтые перчатки, устроил прическу.
— Уж эти мне модные вечера! — ворчал он. — Тащись туда — вечно одно и то же… Где это мой голубой флакон с одеколоном? Иван! Где голубой флакон?
— Еще покойница барыня разбили его; рассердиться как-то изволили, схватили — да и об пол! Разве вы забыли, сударь!
— Я бы желал забыть все на свете… Поди-ка, почисти мне спину щеткой.
Иван явился, вооруженный щеткой, строгим взором оглядел своего барина, примолвив:
— Лошадь-то готова давно.
— Сейчас еду… шубу!
Через десять минут Иван Петрович всходил на высокую лестницу довольно ярко освещенного дома. На него пахнуло амброй; мелькнуло несколько темных и светлых платьев, модных фраков и желтых перчаток. Он откашлялся, поправил волосы и свободно пошел по светлым комнатам отыскивать хозяйку.
«Все те же неизбежные лица, — думал он, раскланиваясь по дороге с знакомыми, — вон Анна Петровна с дочерьми; вон Лизавета Сергеевна; вот Катерина Михайловна…»
— Здравствуйте, Катерина Михайловна!
— Здравствуйте, Иван Петрович!
«Вон… кто же это, в белом платье, стоит сюда спиной? Здешних я знаю со всех сторон; эта незнакомая турнюра{82}, и очень недурная…»
В это время дама в белом платье обернулась в профиль.
«Боже! Ида!» — чуть не закричал он и струсил, да, струсил… голос у него замер, губы побледнели.
— А, Иван Петрович! Вы нас совсем забыли, отчего это?
— Я… был болен.
— Больны? И серьезно?
— Ездил за город…
Она посмотрела на него с изумлением и отошла, не сказав ни слова. Он скоро собрался с духом, хоть сердце у него все еще билось, как у юноши. Наконец Ида заметила его. Спокойно и тихо было лицо ее. Когда гости занялись рассматриванием какой-то знаменитой картины, купленной хозяином с аукциона, она без малейшего смущения подошла к нему.
— Здравствуйте, Иван Петрович! Вот мы и опять увиделись.
— Давно ли вы возвратились из-за границы, Ида Николаевна? — сказал он наконец спокойным голосом.
— Месяца два.
— Набрались там новых дум и чувств?
— Да, я много передумала в это время; много видела нового и прекрасного. Это путешествие освежило меня.
— Я рад за вас.
— Вы еще не перестали принимать участия в моих радостях и печалях?
— А вы готовы усумниться в этом — бог с вами!
— Мой добрый друг!