Надежда Дорожкина – Пепел заговора (страница 20)

Рядом с ним, словно отражение его величия, сидел наследник Тахмурес. Его белоснежный схенти, подпоясанный алым шёлковым поясом с золотыми бусинами, подчёркивал загорелую кожу. На запястьях – простые, но изящные браслеты из слоновой кости, подарок отца после первой победы. Его супруга, Сешерибет, в платье цвета морской волны, сотканном из тончайшего азиатского шёлка, склонилась к мужу, её уши украшали серьги в форме лотосов, переливающиеся при каждом движении.

Напротив, словно два противоположных полюса, сидели Исидора и Камос.

Исидора была одета в платье из бледно-жёлтого льна, словно сотканного из первых лучей утреннего солнца. На её шее – скромный амулет с символом Исиды, а волосы, уложенные в изящные локоны, были перехвачены тонкой золотой лентой. Её пальцы, окрашенные хной, бережно перебирали виноград, но взгляд то и дело скользил куда-то вдаль, за пределы зала.

Камос, напротив, сидел прямо, его тёмно-зелёный схенти с вышитыми золотыми змеями выделялся среди светлых одежд остальных. На груди – пектораль с изображением Сета, а в волосах – тонкая серебряная повязка, подарок матери. Его глаза, тёмные и внимательные, следили за каждым движением фараона, будто пытаясь уловить скрытый смысл в его словах.

Младшие дети, окружённые няньками, сидели в конце стола. Их яркие одежды, украшенные бусинами и перьями, напоминали стайку пёстрых птиц. Они шептались и смеялись, пока няни поправляли их воротники и вытирали руки после каждой сладости.

Стол ломился от яств. На серебряных блюдах дымились утки, запечённые в меду и гранатовом соусе, их кожица блестела румяной корочкой. Рядом – пирамиды из инжира, фиников и винограда, обсыпанные кунжутом. В глиняных горшочках томились нежные куски ягнёнка с травами, а на отдельном блюде красовались лепёшки, испечённые с оливковым маслом и розмарином.

В воздухе витал аромат свежего тимьяна, жареного лука и сладкого вина, смешиваясь с лёгким запахом цветочных гирлянд, украшавших зал.

Но несмотря на всё это великолепие, за столом царила лёгкая напряжённость.

Фараон поднял кубок, и все замолчали.

– За Египет, – произнёс он просто.

– За Египет, – повторили хором остальные.

Но в этом тосте каждый слышал что-то своё.

А за окнами, в тёмном небе, уже зажигались первые звёзды – немые свидетели царского вечера.

Пир постепенно перешёл в тихую стадию, когда кубки с вином опустошались медленнее, а беседы текли плавно, словно воды Нила в сезон разлива. В этот момент фараон поднял руку, и разомкнутые уста присутствующих, будто перерезали ножом. Даже младшие дети, уловив перемену в атмосфере, притихли.

– Я намерен отправиться в Абидос, – голос владыки прозвучал чётко, наполняя зал тяжестью предстоящего события. – Чтобы принести дары и вознести молитвы великому Осирису.

Его взгляд, тёплый и проницательный, обратился к наследнику.

– Сын мой, кровь моей крови, – продолжил он, и в этих словах прозвучала не только царственная воля, но и отцовская забота, – в моё отсутствие ты будешь хранить священный трон.

На мгновение фараон замолчал, будто незримое чутьё шептало ему что-то на ухо.

– Ты должен хранить Мемфис, – добавил он, и в голосе его появилась стальная твёрдость, – и не покидать священный город, что бы ни случилось.

Тахмурес склонил голову в безмолвном согласии, но в его карих глазах мелькнуло понимание – эти слова были не просто напутствием, а приказом, за которым стояло нечто большее.

Затем фараон повернулся к Исидоре, и его взгляд смягчился, но лишь на мгновение.

– Но перед отъездом я должен получить ответ от жрецов и объявить дату вашей свадьбы.

Он обвёл взглядом дочь и Камоса, словно проверяя их реакцию.

Исидора опустила глаза, её пальцы сжали край платья так, что костяшки побелели. В свете светильников её лицо казалось почти прозрачным, будто вырезанным из алебастра.

А Камос…

Его губы растянулись в широкой, почти торжествующей улыбке. Он поднял кубок, будто уже празднуя победу, и произнёс гладко, словно заученную фразу:

– Твоя воля – закон для всех, кто дышит священным воздухом Египта и за его пределами.

Его голос звучал почти слишком сладко, как мёд, в котором таится яд.

Фараон кивнул, удовлетворённый, но в глубине его взгляда что-то промелькнуло – лёгкая тень, будто он видел больше, чем показывал.

А за окнами ночь сгущалась, и звёзды, холодные и безучастные, продолжали своё вечное движение по небосводу.

Судьба уже начала свой ход.

***

Дни, предшествующие отъезду фараона, пролетели в вихре дел и тревожных ожиданий. Гонцы на быстрых колесницах уже мчались в Абидос, чтобы известить жрецов о скором прибытии владыки. В городе Осириса начались лихорадочные приготовления – улицы подметались с особым усердием, храмы украшались гирляндами из лотосов, а в домах знати спешно доставали лучшие одеяния, чтобы достойно встретить царскую свиту.

Тем временем сам фараон, неизменный в своём величии, продолжал исполнять обязанности повелителя Двух Земель. Он восседал на золотом троне в приёмном зале, его лицо оставалось невозмутимым, будто высеченным из гранита, пока перед ним сменялись просители.

Купцы из Сирии жаловались на грабителей, перехватывающих караваны у границ. Земледельцы просили снизить налоги после неурожайного сезона. Номархи докладывали о состоянии каналов и запасах зерна.

Каждому он внимал, каждому выносил решение – то милостивое, то суровое, но всегда непререкаемое.

И вот, когда солнце стояло в зените, наполняя зал золотистым светом, явились они – верховные жрецы самых почитаемых богов Египта.

Жрец Амона в белоснежных одеждах, с посохом, увенчанным солнечным диском. Жрец Осириса в чёрном парике, с зелёным опахалом – символом возрождения. Жрец Птаха, облачённый в леопардовую шкуру, с табличкой для записи судьбоносных слов. Жрец Тота с головой ибиса на нагрудном украшении, держащий свиток папируса.

Они остановились перед троном, и старший из них, жрец Амона, склонился в почтительном поклоне.

– О, великий сын Ра, – его голос звучал торжественно, – боги благословили наш поиск. Дату свадьбы принцессы Исидоры и принца Камоса они назначили на шестнадцатый день месяца Мехир, когда звёзды сложатся в знак великого союза.

Зал замер. Шестнадцатый день месяца Мехир… Это означало, что до свадьбы оставалось чуть больше трёх недель.

Фараон кивнул, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах вспыхнуло что-то – то ли удовлетворение, то ли намёк на сомнение.

– Да будет так, – произнёс он. – Приготовления начнутся немедленно. Пусть глашатаи разносят весть о дате свадьбы, благословлённой богами. И пусть дочь моя – цветок Двух Земель, возлюбленная Хатхор, Исидора, и сын мой, возлюбленный фараоном Камос, явятся немедля ко мне.

Его голос, ровный и властный, прозвучал как удар бронзового гонга – ясно, не допускающий возражений.

Жрецы почтительно склонили головы и начали отступать, их миссия была завершена.

***

Хефрен сидел, словно вросший в камень, его мускулистое тело, обычно столь живое и готовое к действию, теперь казалось окаменевшим. На коленях перед ним лежал меч – верный спутник, прошедший с ним через десятки битв. Лезвие, наполовину заточенное, блестело в полосе света, пробивавшегося сквозь щель в ставнях.

Одна его рука сжимала рукоять с такой силой, что кожа на костяшках натянулась, побелев, будто кость прорывалась наружу. Другая замерла с точильным камнем посреди клинка, словно время остановилось в самый миг между заточкой и следующим движением.

Весть о свадьбе ударила его, как удар тупым кинжалом в грудь – не убивая сразу, но оставляя рану, из которой медленно сочится жизнь.

Он не мог пошевелиться. Мысли метались, как испуганные птицы в клетке:

Двадцать восходов Ра над горизонтом… Всего двадцать дней… Она станет его… Она будет в его руках…

Чувства переполняли, смешиваясь в ядовитый коктейль. Ярость, горячая, как раскалённый песок пустыни. Боль, острая, как только что заточенный клинок. Бессилие, горькое, как полынь.

Боль приходила отовсюду. От собственного сердца, бешено колотившегося в груди. От памяти о её глазах, таких живых, таких близких в тот вечер в саду. От знания, что он ничего не может изменить.

Сквозь зубы вырвался тихий стон, больше похожий на рычание раненого зверя.

И тогда… Клинок в его руке дрогнул.

Один резкий взмах – и точильный камень с лёгким звоном ударился о стену, оставив на камне белую царапину.

Хефрен встал. Медленно. Тяжело. Как поднимается с земли поверженный воин, знающий, что битва ещё не окончена. Меч в его руке больше не нуждался в заточке. Он и так был достаточно острым.

А за окном Мемфис продолжал жить, будто ничего не произошло.

***

Золотое утро разливалось по Мемфису, когда город пробудился для необычного дня. Ещё до восхода солнца улицы заполнились народом – ремесленники в потертых передниках, рыбаки с запахом речной воды в складках одежды, торговцы, на мгновение оставившие свои лотки. Все они толпились вдоль главной прецессионной дороги, ведущей к речным причалам, где уже выстроился царский караван.

Воздух дрожал от возбуждения и благоговейного трепета. Дети сидели на плечах у отцов, старики опирались на посохи, женщины в скромных льняных платьях прижимали к груди букеты полевых цветов. Даже обычно шумные базарные площади затихли – сегодня не торговались, не спорили, все мысли были обращены к одному.