Надежда Дорожкина – Пепел заговора (страница 13)
Брак. Её брак. С кем? С каким-нибудь ливийским принцем? Или знатным вельможей?
Его сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках, а в ушах звенела тишина, ещё более громкая, чем шум пира.
С огромным усилием он заставил себя двинуться.
Он должен был вернуться.
Вернуться туда, где царило веселье, где фараон сейчас поднимет кубок и объявит о том, что навсегда разорвёт его душу.
***
Зал встретил Исидору волной шума и смеха – казалось, никто даже не заметил её краткого отсутствия. Она скользнула между подушками и низко склонилась перед фараоном, прежде чем занять своё место у его ног. Её движения были безупречны – плавные, как течение Нила, исполненные царственного достоинства. Ни один мускул не дрогнул на её лице, лишь в глубине глаз тлела неугасимая искра тревоги.
А затем, почти бесшумно, в зал вернулся Хефрен.
Он вошёл, словно тень, не привлекая внимания, и занял своё место. Никто не поднял глаз, никто не прервал беседы – его отсутствие осталось незамеченным в этом вихре пиршества. Но если бы кто-то взглянул на него в этот миг, то увидел бы, как его пальцы судорожно сжались вокруг кубка, а взгляд, тёмный и неотрывный, был прикован к возвышению, где восседал фараон.
Между ними снова лежала пропасть – но теперь она была наполнена новым смыслом.
Фараон поднял руку, и глашатаи ударили в барабаны, требуя тишины.
Судьба была готова свершиться.
Тяжелый золотой кубок в руке владыки сверкнул, как солнце на вершине пирамиды. Голос Аменемхета III, низкий и властный, прорезал шум пира, заставив всех замолчать.
– Я – владыка Двух Земель, Бессмертный Бог в смертном теле, сын Ра, возлюбленный Осирисом, умудрённый Тотом! – провозгласил он, и каждое его слово падало в зал, словно камень, брошенный в воду, оставляя круги молчания. – Принял решение укрепить свою династию кровным браком! Союзом крови от моей крови!
Сердце Хефрена сжалось, будто в тисках.
– Моя возлюбленная дочь, священный цветок двух царств, Исидора, и мой возлюбленный сын Камос вступят в священный союз, дабы сохранить чистоту нашей крови и нести процветание нашей династии!
Зал взорвался гулом одобрения, но Хефрен не слышал ничего, кроме звона в ушах.
Фараон протянул руку, и Исидора поднялась. Лицо её было бледным, как священное молоко Хатхор, но ни один мускул не дрогнул. Только тонкие пальцы слегка дрожали, когда она взяла руку отца. Ноги её едва слушались, но она ступила на помост трона с грацией богини, не позволяя никому увидеть свою слабость.
Затем фараон жестом подозвал Камоса. Тот встал со своего места, уверенный, спокойный, с едва уловимой улыбкой на губах. Его тёмные глаза блестели торжеством, когда он взял руку владыки.
Аменемхет III соединил их ладони.
– Да будет благословен ваш союз!
Зал взорвался криками радости. Вельможи хлопали, жрецы воздевали руки к небу, воины стучали кубками о столы. Даже музыканты ударили в барабаны, подхватывая ликование.
Хефрен механически хлопал в ладоши, сжимая зубы так сильно, что челюсти свело болью. Каждый удар его ладоней друг о друга был как удар ножа в сердце.
Камос – человек, которому он никогда не доверял. В чьих глазах всегда таилась змеиная холодность. В чьих речах сквозило что-то… нечистое.
И теперь этот человек станет мужем Исидоры.
Когда шум утих, фараон поднял руку.
– Жрецы вычислят идеальную дату для свадьбы.
Затем он кивнул Камосу, указывая на место рядом с Исидорой.
– А теперь, сын мой, садись рядом со своей будущей супругой. Пир продолжается!
Камос поклонился и занял место подле Исидоры. Она сидела, словно изваяние, не глядя на него, не шевелясь.
А Хефрен смотрел на них, и в его душе разрасталась чёрная бездна.
ГЛАВА 5
Пир угас, словно догорающий факел. Гости разошлись, унося с собой шум и веселье, оставив лишь тишину, нарушаемую редкими шагами стражников. В покоях фараона царил полумрак, где лишь слабый свет масляных светильников отбрасывал трепетные тени на стены, расписанные ликами богов.
Аменемхет III возлежал на ложе, обняв свою любимую наложницу Небет. Её гибкое тело, словно стебель лотоса, извивалось рядом с ним, а пальцы с золотыми кольцами нежно перебирали его седые волосы.
– О, владыка мой, – шептала она, и её голос был сладок, как финиковый нектар, – как мудро ты поступил, благословив союз Исидоры и Камоса. Ты укрепишь династию, и боги будут благосклонны к тебе.
Фараон, уже почти погружённый в дремоту, лишь слабо улыбнулся.
– Жрецы знают волю небес… Они выберут день…
– И как прекрасно, что ты доверил это им, – продолжала Небет, её губы почти касались его уха. – А ещё… ты говорил о храме Тоту…
– Да… – пробормотал фараон, его сознание уже плыло в предрассветных снах. – Но я ещё не выбрал город…
Небет замерла на мгновение. Затем, убедившись, что его веки сомкнулись, а дыхание стало глубоким и ровным, она наклонилась ещё ближе.
– Буто… – прошептала она, и слово это повисло в воздухе, словно заклинание. – Храм Тоту должен быть построен в Буто… в Дельте Священной реки…
Фараон не ответил. Но в ту же секунду его пальцы слегка дрогнули – то ли от последнего проблеска сознания, то ли от вещего знака богов.
Небет откинулась на подушки, её глаза блестели в темноте.
Дело было сделано.
А за стенами дворца, в ночи, уже зрели тени будущих событий.
***
Луна, холодная и безразличная, как взгляд богини Маат, застыла над первыми тонкими слоями песка вблизи Мемфиса, заливая начало пустынных просторов призрачным серебряным светом. В даль уходили темные пески с первыми барханами, подобные застывшим волнам великого океана тьмы. Они тянулись до самого горизонта, где сливались с небом в безмолвном танце вечности. Тишина здесь была абсолютной – ни крика шакала, ни шепота ветра, только беззвучное дыхание пустыни, хранящей тайны тысячелетий.
И вдруг – скрип колёс, ржание коней, проклятия, вырвавшиеся из самой глубины души.
Одинокая колесница, словно демон, вырвавшийся из подземного мира, прорезала ночь. Два вороных коня, чьи блестящие на лунном свете крупы уже покрылись пеной, мчались вперед, не разбирая дороги, подчиняясь лишь яростным командам своего господина.
Хефрен стоял, вцепившись в поводья, его мускулы напряжены, как тетива лука перед выстрелом.
– Быстрее!
Его голос, хриплый от ярости и боли, разрывал тишину, но пустыня не отвечала. Только кони, верные до последнего вздоха, рвались вперед, их копыта вздымали тучи песка, а горячие струи пара вырывались из ноздрей, смешиваясь с холодным воздухом ночи.
Он мчался не к чему-то, а от всего – от дворца, от пира, от её глаз, от её имени, которое жгло его изнутри, как раскалённое железо.
Но как бы быстро ни неслись кони – мысли были быстрее. Они настигали его, как шакалы, терзая душу. Перед глазами всплывали образы: «Её рука в руке Камоса», «Её бледное прекрасное лицо». В ушах всё ещё звенел её голос, который теперь будет принадлежать другому, принадлежать Камосу!
Он вскрикнул от ярости и снова ударил поводьями.
Кони рванули вперед, словно сам Анубис гнал их, торопясь унести воина подальше от его муки.
Песок взлетал из-под колёс, оседая на его голой груди, смешиваясь с потом. Он сбросил праздничные одежды – они пахли пиром, они пахли её близостью – и остался лишь в простом схенти и сандалиях, будто смывая с себя весь этот вечер, всю эту ложь, всю эту боль.
Но смыть её было невозможно. Она въелась в кожу, как песок в рану. И чем быстрее он мчался, тем отчетливее понимал – не убежать.
Не убежать от того, что теперь Камос будет касаться её. Не убежать от того, что её смех больше не будет принадлежать ему. Не убежать от того, что даже если он проскачет всю пустыню до самого края земли – это пламя всё равно останется в его крови.
И тогда он закричал.
Крик сорвался с его губ, дикий, животный, полный ярости и отчаяния, и растворился в бескрайней пустыне, которую не волновали человеческие страдания.
Луна же, холодная и равнодушная, продолжала свой путь по небу, освещая одинокую колесницу, что мчалась в никуда, увозя с собой разбитое сердце воина.
***
Первые лучи солнца, словно золотые стрелы Амона-Ра, пронзили утренний туман, поднимающийся с вод Нила. Великий Мемфис пробуждался, неторопливо и величаво, как и подобает древней столице Египта. В то время как во дворце и богатых кварталах царила сонная тишина – ведь знатные гости пировали почти до рассвета и теперь спали, укрывшись тончайшими льняными покрывалами, – простой люд уже взялся за дела.
На берегах реки рыбаки, сгорбленные и загорелые, забрасывали сети в мутные воды. Их голоса, хриплые от утреннего кашля и привычки спорить с судьбой, разносились над рекой. Одни вытаскивали улов, блестящий чешуёй под солнцем, другие чинили лодки, проклиная сгнившие верёвки. Запах рыбы, тины и мокрого дерева смешивался с дымком первых костров.