Надежда Черкасская – Другая сторона стены (страница 32)
– Именно. Да, показалось еще как, – он энергично закивал, – Он что-то знает. Что-то о том, что хочет здесь найти, и это как-то связано с Кологривовыми.
– Может, клад? – предположила я. Версия была самая обычная, но вполне тянула на реальную.
– Не знаю. Если клад, то фиг с ним, меня это совсем не интересует. Давай выбираться. У меня кое-что есть, – он похлопал себя по груди, и я только сейчас заметила, что под кофтой выделяется что-то большое и прямоугольное.
Мы добирались до музея едва ли не ползком и перебежками – Паша прикрывал меня, и согласно его гениальному плану, в случае появления Хвостова, Болотова или кого-то из строителей, я должна была падать в траву и отползать от дома как можно быстрее, а он оставался принимать бой. Интересно, в самом деле, и почему это продолжительность жизни мужчин меньше, чем у женщин? Но нападения не случилось, через несколько минут мы, благополучно устроившись в каморке, в которой обитали парни, рассматривали то, что было найдено Пашей, по его словам, в одной комнатке на первом этаже.
– Понимаешь, я весь день был сам не свой. Сказал тебе не те слова – и все. А ты ведь ночью у меня спросила про пропавшую девочку, я и про нее тоже думал. Потом вспомнил, что прапрапрабабка ее вместе с сестрой работали у Кологривовых. И подумал: а не могли ли они чего в своей комнате припрятать – горничные ведь? Пошел туда, а там такого разгрома не было. Я стал ползать по полу и тут мне показалось, что в самом низу между полом и стеной в одном из углов как-то странно выглядит кирпичная кладка. Я складным ножом поддел кирпич – долго это было, но всё же. И оказалось, что кирпич там не целый, только кусочком, будто фасадом для вида прикрыто. И нашел вот это.
Он вытащил из кармана кофты альбом. Настоящий, обшитый бархатом альбом размером примерно двадцать пять на двадцать сантиметров. Стена была в два кирпича, так что в высоту он там и правда мог поместиться, если в том месте и второй кирпич был порезан.
На альбоме красовалась какая-то почти стертая надпись, сделанная позолотой – ее мы разобрать не смогли, как ни старались. Альбом было решено открыть и прочитать.
– Явление нередкое в те годы, – заявил Паша – Называется «девичий альбом» – такие себе многие делали, даже в советское время они были. Сейчас у маленьких девчонок тоже есть, только нынче популярны анкеты.
– Ага. Твой любимый актер? Брэд Питт. Кто тебе нравится из класса? Не скажу. Любимый цвет? Розовый. Что ты хочешь на Новый год? Барби Спящую Красавицу.
– Ну да, – Паша провел пальцами по первой странице. Он явно нервничал, потому что первая надпись, которую мы увидели, гласила:
Чуть ниже красовалось стихотворение Пушкина, рядом с ним тонкой полосой бумаги был приклеен маленький букетик незабудок:
Паша как-то побелел, и я накрыла его ладонь своей. Он повернулся ко мне, пожал руку и кивнул, а затем перевернул страницу, и мы стали рассматривать альбом.
Концепция девичьих альбомов в то время была такова: когда к его хозяйке приходили гости, она могла попросить их оставить там на память несколько строк, стихотворение или даже текст песни – всё, что в голову придет. Часто подписи были шуточные. Первая как раз примерно такой и была:
Под этой лаконичной тирадой был нарисован милый котенок в розовом чепчике.
Еще несколько страниц были испещрены такими же милыми и религиозно-философскими рассуждениями отца, а почти на каждой странице был рисунок или гербарий – чаще всего, конечно, не цветок, а то, что от него осталось.
Сам «Батюшка» – очевидно, земский исправник Кологривов ничего не рисовал, но от него, наверное и не требовали. Дальше было несколько стихотворений и модных тогда песен, причем, совершенно разнообразных. Если со стихами все было понятно – чаще Пушкин, Жуковский, реже Лермонтов, то песни были подчас уж совсем неожиданные. Например, после «Вдоль по улице метелица метет» внезапно нарисовалась какая-то фраза на шведском языке. Посидев над песней пару секунд, Паша выдал удивленный возглас:
– Да это же "Калевала"! Карело-финский эпос.
А вот записи, которые шли дальше, повергли Пашу в неистовый восторг.
– Смотри, какие-то люди появляются. Да не какие-то, а знакомые!
И точно, на трех страницах были записи и рисунки, оставленные сыновьями купца Внукова.
Внизу был нарисован медведь с букетом огромных подсолнухов.
Поэтический талант братьев Внуковых довел нас до истерики, а стихотворение Александра было похоже одновременно и на крик души, и на рекламу. Вот что значит – купеческий сын.
Далее шла таинственная запись в виде начерченных нот. Я в нотной грамоте смыслила мало, Паша, очевидно, тоже. Правда, автор записи оставил нам многозначительную подсказку в виде названия произведения.
Запись внизу разъясняла:
– Ничего себе! – присвистнул Паша, – у нее была подруга ссыльная. Смотри: имя Маргарита и фамилия характерная. Ну и по смыслу несложно догадаться.
– А участие она какое имеет в виду? – спросила я.
– Ну, отец Софьи – земский исправник, он занимался здесь вопросами ссыльных в том числе. Может быть, Софья сдружилась с этой девушкой и, благодаря этому, ей облегчили условия ссылки. Подожди… Мацевич. Что-то смутно знакомое, но я не могу понять, что. Впрочем, потом.
Он перевернул лист.
– Розанов, – я вцепилась в Пашин рукав, – это тот доктор с фотографии, который Ире понравился!
– Господи… – выдохнул Паша, – так они были друзьями…
– Листай дальше, давай-давай, потом проанализируем, – поторапливала его я. Мне не терпелось знать, что же там будет дальше. А дальше всё было очень красиво.