Надежда Черкасская – Другая сторона стены (страница 31)

Жуя лапшу, я вспоминала выпуски «Науки и религии» – было бы стыдно не проявить хоть каких-то познаний в диалоге с приятной женщиной.

– А молокане разве не из Америки? – ляпнула я. Женщина снова улыбнулась:

– Нет, из Америки мормоны. А молокане – русское течение, хоть сектой зови, хоть нет. Но ты права, молокане есть и в Америке. А еще на Кавказе, в Сибири и на Дальнем Востоке. У меня столько родственников-однофамильцев, – она широко махнула рукой, – где они только не живут.

Я бы постояла еще, но от горячего супа у меня постыдно потекло из носа, и я, достав из кармана джинсов платок, перекинулась с женщиной еще парой слов и удалилась в сторону общественного туалета, куртуазно скрытого ветвями деревьев.

На улице уже начинало смеркаться – плохая погода давала о себе знать, и поэтому было темнее, чем обычно бывает в середине июля, но на танцах это не сказалось – напротив, молодежь расшевелилась, кажется, пуще прежнего, и я, покидая свое временное прибежище, слышала доносящие из-за деревьев незатейливые звуки, характерные для поцелуев.

Подавив внезапно мелькнувшую мысль о том, что это вполне могли быть Ира и Дима, я рассмеялась сама себе и устремилась в сторону музея – чувствовала я себя не очень хорошо, перед глазами снова встал тонкий туман. Я подумала, что друзья вряд ли потеряли меня – Ира знала, что я – не большой любитель слишком шумных увеселений, и должна была понять, что мой уход, скорее всего, с концами.

Проходя мимо танцующих, я невольно бросила взгляд в толпу и вдруг заметила Пашу. Он танцевал медляк с какой-то девушкой – я видела только ее спину и не могла определить, кто она.

– Ну что ж, все при деле, – подумала я и отправилась отдыхать.

Добравшись до музея, я решила немного побыть на улице. От сумерек веяло приятной прохладой, дождь был почти незаметен, ветви деревьев мрачно, но таинственно вырисовывались на фоне синевато-серого, затянутого сизыми тучами неба. Ветра почти не было, и потому сидеть на крыльце музея было хорошо и даже почти спокойно – только вдали, где-то в оградах домой почему-то громко мяукали кошки. Я повернула голову влево – на фоне неба и узловатых ветвей, как на картине викторианца Гримшоу[5], выступал своим фасадом дом Кологривовых.

Что же там все-таки произошло? Какая злая сила управляла этой красивой барышней из девятнадцатого века? Неужели она действительно убила невесту брата? Зачем?

Все эти вопросы вертелись в моей голове, в которую всё сильнее наползал туман – теперь уже и дом, и деревья, и крыльцо, на котором я сидела – всё казалось иллюзорным, по эту сторону тумана оставалась только я, словно все было призрачным, а я живой. Или наоборот?

Я встала и, отойдя немного от крыльца, стала приглядываться к дому. Там было пусто – строители, должно быть, отдыхали, Хвостов и объявившийся, как черт из табакерки меценат Болотов были на празднике, отмечая день поселка вместе с важными лицами из администрации.

То есть, пронеслось в моей голове, в доме никого нет…

Черт бы побрал этого Пашу Захарьина – и надо было ему задать ночью этот вопрос, чтобы мы сегодня почти не разговаривали. Будь он сейчас рядом, мы бы спокойно залезли в дом и обыскали кабинет исправника.

«Нет, нет, Поля, ты не пойдешь туда одна», – сказала я вслух, когда в моей голове вдруг мелькнула эта мысль. Я повторила это снова, а потом еще раз и через пару минут поняла, что стою на крыльце дома.

Сложно было представить какое-нибудь существо, которое двигалось бы более бесшумно, чем я в тот момент, но я старалась и была чрезвычайно довольна собой. В доме было тихо – ни тебе следов чьего-либо пребывания, ни звуков, ни света, даже ветра слышно не было. Задача, однако, осложнялась тем, что у меня не было ни фонарика, ни свечи – а сумерки были довольно серьезными, поэтому двигаться по некоторым местам приходилось наощупь.

Уже дойдя до кабинета Кологривова, я замерла – мне показалось, что я слышала глухой звуки, похожий на чей-то шаг, но тишина опровергла мои опасения. И в этот момент мне вдруг стало страшно. Не то чтобы я была трусихой – в своей жизни я никогда воочию не видела чего-то, что не поддавалось бы объяснению, в отличие от доброй половины моих родственников и знакомых, которые наблюдали то пушистый шар, катящийся по комнате, то, как им казалось, летающую тарелку, то просто престарелую соседку, которая среди ночи в одной ночнушке подметала дорогу у своего дома. Ничего из этого я никогда не видела и, кроме бродячих собак я боялась темноты – олицетворения самого страха и жуткой, затягивающей в пропасть, неизвестности.

Когда я осознала, что стою в пустом темном доме, в котором когда-то произошло много жутких и не вполне объяснимых событий, я задрожала, почувствовав, что меня с головы до ног обдало холодом. Чтобы найти какую-то точку опоры, я осторожно прислонилась ухом к стене, прикрыла глаза и стала осторожно выстукивать. Ничего не было – стена была твердой и глухой. В какой-то момент мне показалось, будто у моего стука появилось эхо, имевшее какой-то странный ритм. Три быстрых стука. Три медленных. И снова три быстрых. Морзянка…

Новый прилив ужаса, холодного и липкого, разнесся по телу. Я повернулась было к двери, готовая бежать, но тут же была схвачена кем-то, стоящим за спиной, рот мне закрыла большая и теплая ладонь.

– Тихо, тихо…

«Господи! А как же мама? А бабушка с дедом? Отцу плевать – я его сто лет не видела, но может и он расстроится, когда узнает, что меня убили».

Говорят, что у людей перед смертью перед глазами может проноситься вся жизнь, но у меня в голове билась только мысль о родственниках и о том, что на том свете мне есть, с кем свидеться. За пару секунд я даже успела немного смириться с происходящим, и только мысль о том, что будет с мамой, заставила меня затрепыхаться, как полудохлая рыба на крючке.

– Поля, тише, – шепот раздался над самым ухом, и горячее дыхание обожгло меня. Я перестала дергаться, и хватка моего сумеречного собеседника слегка ослабла.

– Что ты здесь делаешь, черт бы тебя побрал! – еле слышно прошептала я, смотря на Пашу.

– Тихо! – он прижал свой указательный палец к моим губам, – мы здесь не одни. – Вон там.

Он взял меня за плечи, и мы осторожно опустились на пол в углу, дружно уставившись в сторону окна, куда секундой ранее указал Паша. Я ничего не понимала, пока вдруг не увидела за окном мечущийся светлый луч, словно кто-то махал фонарем. А секундой позже раздались голоса:

– Нет, говорю же вам, Игорь Ильич, пока ничего нет.

Голос был знакомый, но из-за того, что громкость его была довольно низкой, было сложно сказать, кто это, хотя логика подсказывала мне, что с меценатом (а это было именно он – кого еще тут могли звать Игорем Ильичом?) мог говорить Хвостов.

– Такие деньги вбухали. Пусть ищут. Но я вас прошу: только те люди, которым плевать на всю эту историю. Заинтересованных сюда впускать не надо. Мне сказали, у вас тут четверо студентов обретаются. – Болотов явно был не в духе. Ну что ж, дело ясное – купил дом, в котором надеялся найти золотые горы. Наивный! «Всё украдено до нас!»

– Да, три архитектора и один историк. – Хвостов явно нервничал, но пытался не подавать виду. А в универе казался таким крутым…

– Историк – это плохо, – раздраженно бросил Болотов с совсем не меценатской интонацией, – Им всегда больше всех надо, и всегда они больше всех знают.

– В дом они не заходят – только снаружи работают и под моим присмотром. – Хвостов нашел аргумент.

– Ладно. – через секунду выдал меценат, – пусть работают. Но сами знаете…

– Да-да, конечно!

– Что там, девчонку менты не нашли еще? – спросил Игорь Ильич. В голосе послышались нотки усталости. Я подумала, что он и правда беспокоится о ситуации. Наверное, не слишком-то приятно устраивать день поселка и выходить на сцену, зная, что произошло.

– Не-ет, – протянул Хвостов, – ищут.

– Загулялась, может быть? – наивно предположил Болотов.

– Кто как думает. Оно вполне возможно.

Воцарилось молчание, а через несколько секунд Болотов сказал:

– Ладно, давайте возвращаться. Глава района ждет – негоже такую важную персону бросать.

Под их шагами зашуршала мокрая трава, в изобилии росшая возле дома, потом шаги переместились на асфальтированную дорогу напротив и через минуту совсем стихли.

– Что это было? Что ты здесь делаешь? – набросилась я на Пашу.

– Подарок тебе хотел отдать, – ответил он, глядя мне в глаза и вытаскивая что-то из кармана.

Приглядевшись, я поняла, что держу в руке печатный пряник, упакованный в прозрачную бумагу. На прянике красовалась надпись «Дарю на счастье – от души».

– Спасибо, конечно, а теперь серьезнее.

– Для начала – прости меня, – выдохнул он. Мы сидели, не двигаясь, всё в том же углу. Паша молчал, всё еще смотря мне в глаза, потом вдруг осторожно коснулся ладонью моей щеки и, резко убрав руку, вздрогнул:

– Прости… я… у тебя что-то здесь было.

– Наверное, раствор, – сказала я, неловко смахивая со щеки то, чего там уже не было, – я же пыталась прослушать стену, пока ты меня не начал душить.

– Я не душил тебя, а спасал. Я пришел сюда раньше и уже успел кое-где побывать, пока тут не оказалась ты, а потом и Хвостов с этим парнем.

– Этот парень – спонсор всего этого, – отметила я. – Но какой-то не слишком приятный. Тебе не показалось, что…