Надежда Чародейская – Злись на меня медленно (страница 2)

— Так что не надо мне про украшение смерти. Я сажаю деревья там, где их быть не должно, именно для того, кто остался. Не для тех, кто уходит. Понятно?

Она встала. Стаканчик полетел в урну — мимо, но она даже не обернулась.

И уже сделав три шага по коридору, услышала за спиной:

— Скамейка. Я починил.

Аня обернулась. Кирилл сидел на подоконнике — тот же, но другой. В руках он держал ту самую миниатюрную скамейку из её разбитого макета. Аккуратно склеенную. С почти ювелирной точностью.

— Я же говорил, что справлюсь, — сказал он. — Человеческие нервы сложнее.

— Но ведь макет уже не нужен. Главврач зарубила проект.

— Может, и не нужен. Но он живой. А живое — выбрасывать нельзя.

Кирилл протянул скамейку. Аня взяла её. Их пальцы не соприкоснулись — он специально держал за края. Но ей показалось, что воздух между ладонями нагрелся на полградуса.

— Завтра в это же время, — сказал Кирилл, кивая на автомат с кофе. — Я буду пить эту гадость. Если захотите составить компанию.

— А если я не пью яд по утрам?

— Вы уже пили. И вернётесь.

— Это почему же?

Он встал с подоконника, поправил халат, который сидел на нём так, будто был второй кожей — небрежно, но правильно. Посмотрел на неё сверху вниз (на пять сантиметров выше, успела отметить Аня).

— Потому что я починил вашу скамейку. Значит, вы мне должны. Хотя бы одну чашку этого отвратительного кофе.

И ушёл.

Не оборачиваясь. Так, как ходят люди, которые привыкли, что за ними никто не бежит. Потому что в больницах все заняты своим — болезнями, смертями, выживанием.

Аня осталась стоять посреди коридора с маленькой деревянной скамейкой в руках. Пахло хлоркой, осенью и чем-то ещё — совсем слабым, едва уловимым.

Мятой. Как будто он держал её слишком долго и пальцы успели нагреть лак.

Она сунула скамейку в сумку, достала телефон и написала подруге Юле:

«Кажется, я согласилась пить утренний яд с незнакомым нейрохирургом. Это нормально?»

Юля ответила через три секунды:

«Это называется свидание, боже ты мой. И да, он горячий?»

Аня посмотрела в конец коридора. Кирилл уже свернул за угол. Но почему-то ей казалось, что она всё ещё чувствует его присутствие — как тяжёлое, тёплое одеяло, которым накрыли внезапно и не спросили.

Она набрала в ответ:

«Горячий? Он как лампочка на последнем вздохе. Но почему-то хочется её не выкрутить, а подождать — вдруг загорится ярче».

Юля прислала гифку с попкорном.

Аня убрала телефон, посмотрела на часы. До завтрашнего утра — четырнадцать часов. Она никогда не пила кофе в больницах. И ненавидела вставать рано.

Но почему-то уже поставила будильник на полчаса раньше.

Глава 3. Три часа ночи. Двор, где ничего не растёт

Всё случилось в четверг.

Аня приехала в больницу в половине одиннадцатого вечера — доделывать светильники. Главврач разрешила их повесить только ночью, «чтобы не мешать процессу выздоровления». Что за процесс такой, от которого мешают светодиодные ленты в форме листьев, Галина Борисовна не объяснила.

Аня не спорила. Ей было проще работать ночью. Тишина. Никто не дышит в спину. И можно делать вид, что ты не думаешь о нейрохирурге, который каждое утро пьёт с тобой отвратительный кофе и каждое утро находит повод сказать что-то, от чего внутри всё переворачивается.

«Сегодня вы опять в этом свитере. Знаете, он вам идёт. Потому что вы в нём похожи на человека, который не боится испачкаться в земле».

— Дурак, — прошептала Аня, вкручивая лампочку в третий светильник. — Сказал бы прямо, что нравлюсь. Или нет. Лучше нет.

Кот Шпрот остался дома. Спал на её подушке, поджав лапы. Умный кот. Не ходит по больницам, не влюбляется в угрюмых хирургов, не вкручивает лампочки в одиннадцать ночи.

Она закончила с четвёртым светильником в половине первого. Двор преобразился: тёплый, мягкий свет стелился по дорожкам, выхватывая из темноты стволы будущих деревьев (которые главврач пока не одобрила), скамейку (ту самую, починенную) и странную тишину.

Обычно в больницах тишина давящая. А здесь — как будто двор вдохнул и задержал дыхание.

Аня села на скамейку, достала термос с чаем и просто смотрела на свет. Она любила этот момент — когда работа закончена, и можно просто быть. Не доказывать. Не спорить. Не влюбляться.

Последнее не получалось.

Кирилл. Его руки. Его молчание. То, как он однажды сказал: «Вы — как сорняк. Вас не вытравить, даже если очень хочется». И она тогда обиделась. А потом поняла, что это был комплимент. Самый честный в его жизни.

Аня закрыла глаза. Чай остывал. Где-то далеко, на верхних этажах, работала вентиляция — мерно, усыпляюще.

Она не слышала шагов. Не слышала ничего, пока рядом не скрипнула скамейка.

— Не спи, — сказал голос. Чужой. Сломанный. — Ещё рано.

Аня открыла глаза. Рядом сидел Кирилл — но не тот, которого она знала. Не тот, кто шутил про кофе и человеческие нервы. Другой.

Он был в операционной форме. Зелёной. С тёмными пятнами на рукавах — вода или что-то другое, Аня предпочла не думать. Волосы слиплись, лицо белое, как бумага. А глаза — те самые, с усталой лампочкой — теперь не мигали. Лампочка погасла.

— Кирилл? — тихо спросила она. — Что случилось?

Он не ответил. Смотрел прямо перед собой. На неё — нет. На светильники? На деревья, которых нет? На то, что осталось там, в операционной?

Аня замерла. Она видела таких людей. После аварий. После похорон. Когда внутри всё сломалось, а снаружи — целое. Самые страшные. Потому что за них не зацепиться.

— Мальчик, — сказал Кирилл голосом, в котором не было ничего. — Восемь лет. Велосипед. Грузовик.

Аня молчала. Потому что правильных слов нет. И никогда не было.

— Мы делали всё. Пять часов. Он был в сознании до последнего, понимаешь? Держал меня за руку и говорил: «Дядя, мне больно, но я потерплю». Он терпел. А я…

Голос дрогнул. Первый раз. За все их утренние кофе, за все колкости и разговоры ни о чём.

— Я нейрохирург, — прошептал Кирилл. — Я шью нервы толщиной с нитку. А спасти восьмилетнего мальчика не смог. Потому что… потому что… боже…

Он закрыл лицо руками.

Аня никогда не видела, чтобы мужчины плакали. Не по-настоящему. В кино — да. В книгах — пожалуйста. А так, вживую, чтобы плечи дрожали, а дыхание превращалось в короткие, хриплые всхлипы — никогда.

И она не знала, что делать.

Обнять? Сказать «всё будет хорошо»? Позвать кого-то?

Нет.

Она просто села ближе. Совсем близко — плечом к плечу. И накрыла его своей курткой. Той самой, старой, в дырках от клея и землёй.

Кирилл вздрогнул. Поднял голову. Посмотрел на неё — в первый раз за этот вечер.

— Не уходи, — сказал он. Тихо. Так тихо, что слова почти растворились в вентиляции.

— Я не ухожу, — сказала Аня. — Я здесь. Я сажаю деревья там, где их быть не должно. Помнишь?

Он кивнул. Один раз.

— Тогда слушай, — Аня говорила медленно, как будто убаюкивала. — Этот двор будет жить. Я обещаю. Здесь будут деревья — высокие, шумные. И трава, по которой можно ходить босиком. И скамейки, на которых можно плакать. Я сделаю так, чтобы тот мальчик… чтобы все мальчики, которые здесь лежат, могли выглянуть в окно и увидеть не серую стену.