Надежда Чародейская – Тихая вода (страница 6)
Дома у Мельника горел свет. Я постояла у забора, дала себе минуту на всё, чего нельзя, и ушла. Насколько я знаю, третью тарелку в тот вечер поставили и не убрали. Насколько я знаю, никто не спросил, почему.
* * *
— Теперь третий вопрос по-настоящему, — сказал Грошев, когда мы вернулись. Он принёс вторую папку и открыл её на середине. — Пока вы были на Пойменной, я кое-что отправил в областной архив. Запросил по-старому: позвонил бывшему коллеге, попросил поднять материалы за две тысячи пятый год. По техническому водоёму. Раз реки у нас нет, значит, всё, что с водой, у нас было вот по этой папке.
Он повернул ко мне лист.
Реестр поступлений в фонд «Тихая вода» за две тысячи пятый год. Ксерокс, бледный, с серой полосой на сгибе. Я узнала лист мгновенно — я держала его в руках год назад. Я смотрела его на свет. Я искала в нём водяной знак, как последняя дура, — искала след реки на ксероксе.
В строке за двенадцатое июля стояло:
— Плательщика нет, — сказал Грошев. — «По доверенности». Так у них писали, когда платили наличными за кого-то. Двенадцатое июля две тысячи пятого года. Через два дня в техническом водоёме утонула девочка, шестнадцати лет, Ключ Вера. Я это дело видел. Меня по нему опрашивали — я тогда второй год работал, был никем.
— Что там было? — спросила я. Голос у меня не сел и не дрогнул, и я до сих пор не понимаю, как.
— В деле стояло, что утонула одна, — сказал Грошев. — Другая была на берегу, живая. И мать не дала делать вскрытие.
Он закрыл папку, но ладонь с листа не снял.
— А теперь я вам скажу то, что меня двадцать лет тут держит. Я тогда написал рапорт. — Он смотрел на меня в упор. — О том, что на берегу нет следов. Ни её, ни второй. Ни шагов, ни крови, ни травы примятой. Как будто девочку поставили на берег из воды. Ровно поставили, Ясна. — Он снял ладонь с листа. — Рапорт мой не приняли: молодой был, воды не было, писать больше не о чем. И я его... — Он аккуратно сложил ксерокс. — Я его у себя оставил. Двадцать лет лежал.
Я смотрела на знакомую строку и думала, что двадцать лет лежала не только его бумага. В этом городе у всех было по одной незакрытой папке, и нашлась только самая простая — та, где фамилия, дата и сумма.
— Двенадцатого июля заплатили, — сказала я. — Четырнадцатого утонула.
— Угу, — сказал Грошев. — И была четвёртая ночь, когда её везли. Я три ночи в бумагах вижу, а четвёртой нет ни у кого.
— Есть, — сказала я. — Её стёрли с ватмана.
— Восемь, — сказал Грошев, когда я закрыла тетрадь. — У меня впервые число сошлось. Не сходилось-то двадцать лет, а тут — сошлось за четыре строки акта. Я, пожалуй, слезу с вашего табурета и пойду к жене: она двадцать лет спрашивает, есть ли у меня дело, а у меня теперь есть. Восемь фамилий.
Потом я записала в «УЧЁТ» одну и ту же строчку — в третий раз за год. Первый раз писала не то, второй раз не туда, а теперь наконец туда: против двадцать седьмого листа, где у меня стоят имена, я подписала дату оплаты и фамилию.
Глава шестая
Заявление я писала четыре вечера.
Слово «река» в нём не встречалось ни разу — не потому, что я суеверная, а потому, что заявление, в котором упоминается отсутствующий объект, у нас не регистрируют: его возвращают «по причине непредметности». Я узнала об этом от Харитины, а Харитина знает всё, что когда-либо было подшито в этом городе, включая то, что подшивать было нельзя.
Получилось так:
«В связи с реализацией проекта рекреационной зоны прошу учесть сложившийся режим использования территории в границах сухой поймы, а именно: регулярное (с 1945 года) использование причальных сооружений и подходов к воде для нужд населения».
Я перечитала и поняла, что написала автобиографию.
Отдавала я её лично, в канцелярию, под подпись, и это была моя большая ошибка: человек, который отдаёт такое заявление под подпись, получает ответ в установленный срок. А человек, который отдаёт его «в ящик», не получает вообще ничего. В этом городе у всего есть срок, и срок — это способ сделать вид, что вопрос решён.
Ответ пришёл через двадцать дней. Двадцать дней — это, если я правильно поняла работу отдела, ровно время на то, чтобы придумать формулировку.
«На Ваше обращение от... сообщаем: проектные решения согласованы в установленном порядке. Замечания учтены в части озеленения. Приложение: копия протокола общественных обсуждений, 4 л.»
Я знала, что там, в протоколе, — я сама видела, как это делается. Там стояла строка: «Выступление Лебедь Я. А. — принято к сведению».
Принято к сведению. Не отклонено — учтено. В этом городе ничего не отклоняют, потому что отклонение можно обжаловать. У нас всё принимают к сведению.
* * *
Гладков приехал сам, в четверг, на белой машине, которая пахла новой машиной.
Он был в том же аккуратном пальто и вёл себя, как ведут себя люди, которые никогда в жизни никого не обидели нарочно.
— Я прочитал, — сказал он. — Спасибо. Такие обращения полезны: они создают… — Он поискал слово и нашёл именно то, которое ему было нужно. — Фактуру.
— Вы сейчас назвали мою работу фактурой.
— Я назвал её тем, чем она является в проекте, — сказал Гладков. — Вы поймите: я не собираюсь делать вам плохо. У вас сто лет переправа, у меня полтора года на объект. Я приехал не спорить.
— А зачем?
— Пригласить, — сказал он. — В проекте будет смотровая площадка «Ночная переправа». Часы работы: с шести вечера до одиннадцати ночи, шесть дней в неделю, билет триста рублей, детям скидка, фотозона у воды. Нам нужен носитель легенды. Ставка, кабинет, соцпакет, договор на три года.
— Я просила учесть сложившийся режим.
— Я учёл, — сказал Гладков совершенно искренне. — Вы только что видели, какие у вас часы. Вам их дали. Вы просили существование — я вам его оформляю.
И вот тут во мне что-то щёлкнуло, потому что до этого момента я думала, что воюю не с тем человеком. Я не воевала ни с кем. Я смотрела на него и понимала, что всё это — не зло и даже не глупость, а порядок: в нашем городе правду не отрицают. В нашем городе правду оформляют, и оформленную её наконец можно спокойно подшить в дело и не бояться.
— Господин Гладков, — сказала я. — А что будет с моей бабушкой?
— С чьей?
— С моей бабушкой. Женщиной, которая держала эти семьдесят метров воды с сорок пятого года.
— Я вам отвечу как есть, — сказал Гладков. — В отчёте я обязан указать: сведений нет. У меня в проекте бабушки нет. Есть смотровая площадка. Это не потому, что я хороший или плохой. Это потому, что у неё нет формы.
Он уехал. Буксир сидел на заборе и смотрел ему вслед с тем выражением, с каким у нас смотрят на людей, которые никогда не работали руками.
* * *
Снос стоял в графике: четвёртое–пятое октября, работы — с утра, заезд тяжёлой техники.
Узнала я это от Трофима, сына Кузьмы, агента по недвижимости, который к тому времени уже перепродал свою экспозицию в местной газете дважды: сначала как «земли под сервис», потом как «туристическое ядро». Трофим пришёл ко мне в мастерскую с папкой. Предложение было даже человеческое: он готов купить не «объект», а «память», оформить её как музейный уголок при кофейне и поставить там, я цитирую, «чего-нибудь ваше и бабушкино. Ну, парапет, например».
Я выставила его с папкой и с парапетом.
А ночью в тумане на месте поймы стояла первая опора.
Одна. Ровно на том берегу, где в проекте стояла опора номер один. Я знаю, где она у них в проекте: лист из экспертизы попал ко мне раньше, чем в область, Кирилл раздобыл копию, и я смотрела её, как мы все смотрим бумаги, — с лампой.
Опора была настоящая. Не нарисованная: бетонная, с намокшей венцовой плитой, с бликом от фонаря. По ней ходили тени — по одной, не спеша, — и не доходили до конца.
Я стояла с фонарём и смотрела, как в моей реке встаёт то, чего в ней стоять не должно, и понимала, что дело не в мистике. Это смета. Река берёт из бумаг наше мнение о ней.
В той же папке, что принёс Кирилл, к проекту был подшит тонкий томик — «Изыскания. Архивная справка». Я листала его ночью, с лампой, и на четвёртой странице нашла лист, который уже держала в руках: «Акт обследования технического водоёма от 15.07.2005», осмотр производил инспектор Грошев Т. П. Его подпись, его рука, двадцать лет давности. Мост через нашу реку начинался с бумаги о том, что тут ничего нет. Я положила лист под лампу, посмотрела на него в косом свете — и утром отнесла Грошеву.
Про Михеева коротко: он тридцать лет начислял премии, начислял их дважды в месяц, с датами, и умел молчать на совещаниях так, что начальство его любило. Он утонул утром, в сырую пятницу, на подходе к конторе — вода поднялась ровно на три ступени, и ничего, кроме этих трёх ступеней, не случилось.
— У меня просьба юридическая, — сказал он на пароме, и по тому, как он это сказал, я поняла, что человек сперва думал о ней две недели в очереди, а после решил ограничиться формулировкой. — Меня уволили.