Надежда Чародейская – Тихая вода (страница 2)
Она долго молчала.
— Я из отдела, дочь. Я не могу выбирать дважды.
* * *
Вечером пришёл Кирилл с двумя папками копий — где взял, он не говорит, и я не спрашиваю: в этом городе копия честнее оригинала.
— Отменить не получится, — сказал он. — Я посмотрел смету: у них уже подрядчик. В нашем городе подрядчика не меняют. В нашем городе его хоронят.
— Я не хочу отменять, — сказала я.
Кирилл посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который собрался отменить дождь.
— Нам не надо отменять мост, — сказала я. — Нам надо его назвать.
— Чего?
— Паром у нас ходит под именем. Лебедь. Четыре поколения. У моста имени нет. Безымянное — забирает. Ты этим восемь лет занимался, у тебя вся тетрадь была из безымянных. Ты лучше меня знаешь, чем это кончается.
Кирилл молчал долго.
— Вы понимаете, что вы предлагаете? — сказал он наконец. — Вы предлагаете дать городу разрешение на мост.
— Я предлагаю дать мосту имя, — сказала я. — Это разные вещи. У нас в стране вообще всё так живёт.
Он открыл папку, потом закрыл.
— Сто сорок три, — сказал он. — Я начал сверять по кладбищу. Двадцать фамилий — людей с такими фамилиями в городе не было никогда. Ни живых, ни мёртвых. Наш фонд вёл общий реестр по четырём городам, «Единую книгу». Я восемь лет отправлял в головной офис наши списки, а наш город платил за чужих.
— Как — за чужих?
— А как у нас всё делается? — сказал Кирилл. — Печатной формой.
* * *
В сорок четвёртую ночь пассажиром был Пётр Дудка, пятьдесят восемь лет, монтажник.
— Мне не нужен памятник, — сказал он. — С памятником у нас всё хорошо, у нас памятников на два города. Поставьте номер на столб. Столб два-четырнадцать, на Заводской, я его ставил в восемьдесят девятом. Он без номера. Значит, и меня не было.
Утром я съездила на Заводскую. Столб стоял, номер был — только стёртый, до металла, как будто его специально тёрли.
Сказать я ничего не могла. Я набрала краску и написала номер заново. Через неделю в книге учёта ЖКХ появилась строка: «Столб № 214 — учтён».
Пётр Дудка был учтён через столб. Он просил именно этого.
А до этого, пока мы шли через воду, очередь на том берегу стояла и смотрела не на меня, а левее — туда, где в тумане стоял мост.
— Он зовёт, — сказал мне молодой, из последних. — Мы слышим, как по нему ходят.
— По нему нельзя, — сказала я. — По нему не доходят.
— А этот? — Он показал рукой на середину пролёта.
Там стоял кто-то и не двигался. С этой стороны его было плохо видно, и, честно говоря, я и не хотела.
К утру его не стало. Ни в очереди, ни вообще. Я записала его отдельной строкой, последней на странице, и это была первая строка в моём «УЧЁТЕ», которую я не могла предъявить никому:
Глава вторая
Утром в мастерскую пришла женщина и сказала:
— Мне нужен не витраж.
Она села на табурет рядом со Святым Мартином — моим долгим заказом от горсовета, который теперь, по новым временам, собирались подсветить для туристов, — и замолчала, как будто ждала, что кто-нибудь начнёт счёт.
— Вы не думайте, — сказала она наконец. — Я не сумасшедшая. Сумасшедшие приходят с утра. Я пришла в обед.
— Хорошо, — сказала я.
— Я вам ничего не рассказываю, — сказала она. — Вы работайте. Я просто говорю. А вы сидите и ничего не слышите.
— Ничего не слышу, — согласилась я. За два месяца я научилась этому лучше, чем за двадцать пять лет чему-либо ещё.
Её звали Таисия Ключ, ей было тридцать шесть, и работала она в библиотеке — то есть в самом честном месте нашего города, где человека помнят ровно с той даты, с которой он записан.
— Летом две тысячи пятого года в нашей реке утонула девочка, — сказала она. — Газета написала: «в техническом водоёме», потому что реки у нас нет. Ей было шестнадцать. В газете стояла фамилия: Ключ Вера. И могила есть: Ключ Вера. И мать каждый год носит на неё цветы.
Она помолчала.
— Только в реке была не Вера. — Она помолчала. — И я двадцать лет боюсь, что в реке была сестра. Потому что если там была сестра, то кто тогда я?
* * *
Я не подняла головы, потому что поднимать голову в такой момент — то же самое, что перебивать.
— Не спрашивайте, кто из нас кто, — сказала она. — Двадцать лет назад я это знала. Теперь у меня её почерк, её комната, её оценки. Я с ними поступила. У неё был характер — со мной не связывались. Двадцать лет я живу на месте сестры и прекрасно знаю, что это не моё. И знаете, что самое стыдное? Мне это удобно.
— Почему вы пришли сейчас?
— Потому что вода стала тёплая, — сказала Тася. — У меня с той ночи на плече пятно. Холодное. Двадцать лет холодное, холоднее некуда. В июне оно стало тёплое. Это значит, что в реке открылось место. Место, которое ждёт.
Она посмотрела на меня.
— Я знаю, что вы делаете по ночам. В городе про это не говорят, но в городе знают. Я пришла не просить. Я пришла сказать: закройте это место. Оно ощущается как очередь, в которой сдвинулись.
Я посмотрела боковым зрением, как положено.
Знак ставят тем, кого река вернула: светлое пятно, как водяной знак на бумаге, — дата и имя поручителя. На плече у Таси Ключ было пятно. В нём стояла дата: 14.07.2005. Имя было стёрто — как будто по нему писали много раз.
Двадцать лет женщина носит на плече дату собственной переправы, а город считает, что она живёт.
* * *
Из сумки она достала фотографию и положила её на стол рядом с витражом.
Две девочки у воды. Одинаковые — до неприличия, до нечестности. Обе стояли спиной к реке.
— Это единственная целая, — сказала Тася. — Мама вырезала сестру из всех остальных. Я потом считала: в доме одиннадцать рамок и ни одной фотографии, где нас две.
Я смотрела на фотографию. У правой девочки на плече было светлое пятнышко.
— Это плёнка, — сказала Тася. — Я возила её в область, в лабораторию. Мне сказали: засветка. Я спросила: почему у одной? Мне сказали: пятно от реактива.
Я кивнула и не сказала, что в лаборатории правильно сказали про пятно и неправильно — про реактив.
Если светлое пятно было у девочки на фотографии двадцать лет назад, то оно не знак возвращения. Оно — обещание вернуть. Или метка, что вернуть придётся. У меня не было ответа. У меня было слишком много ответов, и все плохие.
— Возьмите её, — сказала Тася и встала. — Я вас ни о чём не прошу. Я прошу вас узнать, кто из нас я.
* * *