Надежда Чародейская – Не выключай (страница 3)

— Жаль, — ответила она и тут же испугалась собственной шутки. — Кофе?

— Потом.

В зале была вода, печенье и страх. Страх имеет запах: дешёвый парфюм поверх пота. Директор улыбалась так, словно улыбка могла войти в отчёт отдельной строкой. Стажёрка писала слишком много. У окна сидела она.

Я узнал голос раньше лица. Это было физически нелепо: днём, в свитере цвета мокрого асфальта, с волосами, собранными так, будто руки делали причёску в лифте, она не совпадала с ночью. И совпадала полностью. Рот. Посадка плеч. Способ смотреть — не снизу, не сверху, в упор, как в микрофон.

Валерия Сомова. Актив. Проблема. Человек, из-за которого я сегодня проспал без таблеток.

Я сказал её имя раньше, чем следовало. Сказал «я знаю, кто она» — и увидел, как это её кольнуло. Хорошо. Пусть колет. Если начнём с нежности, я не закрою даже дверь.

Цифры я знал наизусть. Произносил их спокойно. Спокойствие в таких комнатах действует сильнее крика: люди начинают ненавидеть себя за то, что не могут возмутиться так же тихо.

Она возмутилась иначе. Встала. Стул крикнул.

— У нас нет печенья. Зато есть люди, которым не спят по причинам, не входящим в вашу папку.

Я почти улыбнулся. Помешал себе.

Мне нравятся люди, которые защищают уже горящий дом. Не потому что они правы. Потому что в этот момент они живые, а я — нет.

— Я приду, — сказал я про ночь. И сам услышал, как это прозвучало.

Не опаздывайте, добавил, чтобы вернуть дистанцию. Она вернула сильнее.

В коридоре было холоднее, чем в зале. Я остановился у старой фотографии на стене: семьдесят четвёртый, люди в галстуках у микрофона с гербом. Подпись выцвела. Осталось только «в эфире».

Белова догнала меня у лестницы.

— Она не стерва, — сказала быстро. — Она просто… это её дом. И ещё один дом у неё уже отбирали. Имейте в виду, если собираетесь быть человеком, а не папкой.

— А если папкой?

Таня Белова посмотрела на меня так, как смотрят на погоду: без иллюзий.

— Тогда хотя бы не слушайте её ночью. Это нечестно.

Я ничего не ответил.

Потому что уже слушал. И уже знал, что вечером снова включу зелёный глазок. Не для аудита. Для того, чтобы проверить, повторюсь ли я в слабости.

Слабость, которая работает, — самая дорогая из всех.

На улице снег пошёл гуще. Я поднял воротник и подумал, что шесть недель — слишком много, если в первую ночь город уже говорит со мной её ртом.

Глава 3. Человек в чёрном пальто

После совещания в студии пахло чужим холодом ещё час.

Это глупо — запахи так не работают. Но я снимала эфир вчерашней ночи, вычищала «э-э» у Серёги с трассы и всё равно слышала его голос поверх: ровный, низкий, без права на возражение. «Я слушаю всё, что собираюсь оценить».

Оценить. Как мебель. Как частоту. Как меня.

— Он к тебе неровно, — сказала Таня, ввалившись с двумя стаканами кофе. — Не в том смысле. В том, что смотрел, будто ты опечатка, которую хочется оставить.

— Он смотрел, будто я строка убытков.

— И это тоже. Мужики вашего типа совмещают.

— Какого «вашего»?

— Которые спят по четыре часа и думают, что это характер.

Я засмеялась, нехотя. Кофе обжёг губу. За стеклом Соня проводила экскурсию для самой себя: трогала старые катушки, которые давно не крутятся, и делала вид, что это практика, а не страх увольнения.

— Тань. Насколько плохо?

Она села на стол, качнула ногой. Красное пальто сбросила на стул, как флаг.

— По деньгам — плохо. По зданию — очень. Я слышала, набережную давно облизывают под апартаменты с «видом на воду». Вода у нас, конечно, та ещё открытка, но застройщикам всё равно, они потом воду нарисуют в буклете. Частота — вот что их ест. Частоту можно продать. Нас — нет.

— Значит, нас вынут, частоту оставят.

— Или наоборот, если так выгоднее. Ты же понимаешь: мы для них не радио. Мы обременение на красивом пятачке земли.

Я покрутила кольцо на кружке. Давно стёртое, ещё отцово, с якорем. Отец говорил: якорь нужен не чтобы стоять, а чтобы не унести туда, куда тебя не звали.

— Я не отдам ночь, — сказала я.

— Я знаю. Поэтому и боюсь.

Игорь Палыч появился в дверях с запахом улицы и дешёвого табака.

— Москвич ходит по первому этажу и считает розетки, — сообщил он с уважением к розеткам. — Вежливый. Это хуже грубого. Грубый хотя бы орёт, и ты понимаешь, куда бить.

— Пусть считает, — сказала я. — В розетках у нас тоже характер.

Палыч хмыкнул и, уже уходя, добавил:

— У него голос хороший. Зря он бумажки. Надо было в эфир, в семьдесят каком-нибудь. Тогда ещё брали таких, молчаливых.

Я не ответила. Думать о его голосе было опасно. Голос — моя профессия. Если начну слышать его отдельно от папки, я проиграю быстрее, чем станция.

Он пришёл в архив без предупреждения, в три дня.

Архив у нас — не романтика винила. Это подвал с запахом сырой бумаги, стеллажи, где лежат эфирные журналы с девяностых, коробки с плёнками, которые некому оцифровать, и один обогреватель, который врёт градусником. Лампочка качалась, когда кто-то ходил наверху.

Я стояла на стремянке и искала журнал за ноябрь, когда дверь скрипнула.

— Вас предупреждать? — спросила я, не оборачиваясь.

— Обычно нет, — сказал Волков. — Но могу научиться.

— Не надо. Притворимся, что это ваш дом. Вам же так спокойнее.

Он не обиделся. Подошёл ближе, и стремянка стала казаться глупее, чем была. Я спустилась. Мы оказались слишком близко для подвала и слишком далеко для разговора, который можно назвать рабочим. На нём всё ещё было пальто. В подвале от этого шло тепло, как от машины, которую только что заглушили.

— Мне нужны журналы ночных слотов за три года, — сказал он. — И договоры с рекламодателями, которые крутятся только у вас.

— Они крутятся у нас, потому что им некуда больше идти после полуночи. Аптеки. Такси. Один пивовар, который считает, что бессонница повышает продажи тёмного.

— Романтика рынка.

— Рынок тут ни при чём. Люди просто пьют, когда не спят. Вы тоже, или у вас для этого таблетки?

Он посмотрел на меня внимательнее. В плохом свете было видно, что бессонница у него не метафора: тонкая краснота по краю века, слишком прямая спина человека, который уже не надеется отдохнуть и поэтому не сутулится.

— Таблетки, — сказал он просто. — Не помогают.

Это было слишком честно для первого дня. Я не знала, куда деть честность, и сунула ему в руки пыльную папку.

— Держите. Только не читайте вслух. Там почерки наших покойных бухгалтеров, можно испугаться.

Он почти улыбнулся. Опять эта помеха в углу рта. Я отвернулась к стеллажу, потому что смотреть на неё было всё равно что крутить ручку громкости на себе.

Мы работали сорок минут почти молча. Он читал быстро, отмечал карандашом, не комментировал глупости, которых в наших бумагах хватало. Иногда спрашивал коротко: почему этот договор на физлицо, куда делся слот в два часа в двадцать третьем, кто такой «Трасса» в журнале, который звонит дважды в неделю. Я отвечала так же коротко. Подвал делал из нас двух людей, которые могут не воевать, пока над ними пол.

Потом он сказал: