Надежда Чародейская – Не выключай (страница 2)
Потом он посмотрел на меня.
Не сверху вниз. Прямо. Так смотрят на строчку в отчёте, которая не сходится.
— Валерия Сомова, — сказала Марина торопливо. — Наше ночное… лицо. То есть голос. Лера, Кирилл Сергеевич как раз хотел…
— Я знаю, кто она, — сказал он тихо. И это «знаю» легло странно. Слишком лично для человека, который видит меня первый раз. — Шоу «Пока город спит». Единственный слот с удержанием аудитории выше ноля. Поздравляю.
Это не было комплиментом. Это было вскрытием.
— Спасибо, — сказала я. — Мы очень гордимся тем, что ещё не умерли. Вам кофе? Он у нас тоже выживает вопреки.
Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Помеха.
— Потом. Давайте сначала о цифрах.
Он открыл тонкую чёрную папку. Не планшет — бумагу. Старомодно и от этого опаснее: с бумагой нельзя сделать вид, что она «не загрузилась».
Дальше был час, в который нашу жизнь переложили в столбцы. Реклама минус восемнадцать. Средний возраст слушателя — сорок семь. Федеральные пакеты дешевле, чем живой эфир. Здание на балансе «неэффективно». Вышка требует ремонта, которого никто не заложил. Ночное шоу — «локальный всплеск без масштабирования».
Каждое слово было правильным. И каждое — врало.
Я ждала, когда Марина скажет хоть что-нибудь кроме «мы готовы к диалогу». Не сказала. Таня пинала меня под столом носком сапога: не надо, не сейчас, не при всех.
В конце он закрыл папку.
— На этой неделе я буду здесь каждый день. Мне нужны эфирные журналы, договоры, доступ в архив и присутствие на слотах. В том числе ночных.
Марина побледнела.
— Ночных? Кирилл Сергеевич, там же… публика специфическая, и Лера работает одна, и…
— Тем более, — сказал он. — Я слушаю всё, что собираюсь оценить.
Слово «оценить» он произнёс вместо другого. Все это услышали.
Я встала. Стул коротко крикнул.
— Тогда добро пожаловать в один час ночи, Кирилл Сергеевич. У нас нет печенья. Зато есть люди, которым не спят по причинам, не входящим в вашу папку.
Он смотрел на меня без раздражения. Хуже: с интересом, холодным и точным, как настройка микрофона.
— Я приду, — сказал он. — Не опаздывайте.
— Это моя студия, — ответила я. — Опаздывать в ней можете только вы.
Таня закрыла глаза. Марина тихо простонала «боже». Соня записывала, кажется, вообще всё, включая мою глупость.
Волков кивнул — коротко, почти уважительно — и вышел так же, как вошёл: без стука, оставив на столе тающий снег с воротника и запах холода.
Не парфюм. Холод.
Я ненавижу, когда тело отмечает человека раньше, чем голова успевает сказать «нет».
Глава 2. Номер четыреста двенадцать
Самолёт сел в слякоть, как в плохую новость: мягко и сразу тяжело.
Воронеж из иллюминатора был плоский, мокрый, с рекой цвета мокрого асфальта. Я люблю такие города. В них меньше театра. Больше правды в углах домов.
В такси пахло хвоей освежителя и чужим обедом. Водитель спросил, в командировку ли, и не стал ждать ответа. За окном шли гаражи, потом советские ленты кварталов, потом центр, который делает вид, что он про Европу: вывески, кофейни, мокрый камень. Я смотрел не на это. Я смотрел, сколько в городе ещё живых вывесок. Живая вывеска — та, под которой вечером стоит хотя бы один человек не из рекламы.
Отель «Северный» оказался ровно тем, чем должен быть отель для людей вроде меня: ковёр, который глушит шаги, коридоры цвета слоновой кости, улыбка на ресепшене, не доходящая до глаз. Номер четыреста двенадцать. Девятый этаж. Вид на проспект, на мокрые крыши, на рекламу телефона, с которого якобы начинается новая жизнь.
Я распаковал чемодан за двенадцать минут. Рубашки, чёрное, серое, папка, зарядки, таблетки, которые не снотворное и всё равно не работают. Поставил ноут. Открыл файл.
«Радио Река». Региональный актив. Частота 103,1. Здание — интерес к участку у набережной. Рекомендация управляющего комитета: сокращение живой сетки, перевод под федеральный пакет, подготовка объекта к смене назначения. Срок: шесть недель. Куратор на месте: К. С. Волков.
Шесть недель — это вежливость. Обычно хватает трёх.
Я знаю, как это делается. Сначала цифры. Потом лица. Потом тишина, в которой уже никто не спорит, потому что спорить негде. Люди потом говорят: он был корректен. Это самое страшное, что обо мне можно сказать.
В семь вечера я съел безвкусную рыбу внизу, в ресторане с вилками тяжелее смысла. В девять ответил Лапину: «На месте. Завтра первая рамка». В десять лежал на кровати и смотрел в потолок, который ничего мне не был должен.
Бессонница — не романтика. Это профессия. Когда долго выключаешь чужие шумы, свой собственный становится невыносимым. В голове всегда остаётся последняя редакция: макет полосы, которую больше не напечатают. Голос отца в трубке: «Ты хотя бы название оставил?» Я оставил. На две недели. Потом пришла сеть объявлений.
Я встал. Прошёл до окна. Проспект блестел, как мокрый кабель. В номерах напротив кто-то смотрел футбол без звука. Я открыл мини-бар, закрыл, не взяв ничего. Алкоголь даёт сон на час и утро, за которое стыдно перед самим собой. Стыд у меня и так в профиците.
На тумбе стояли часы с приёмником. Чёрная пластмасса, зелёные цифры, колёсико настройки — вещь из другого договора с временем. Уборщица, видимо, не решилась выбросить.
Я крутанул колесо.
Сначала реклама вклада. Потом поп, в которой девушка обещала ненавидеть и любить в одной строчке. Потом церковный хор на чьей-то волне, залетевший сюда по ошибке атмосферы. Потом треск.
Потом — она.
Голос вошёл в комнату без стука. Низкий, тёплый, с лёгкой хрипотцой, как после долгого разговора на морозе. Не «радиоведущая из ролика». Живой рот близко к микрофону.
«…не надо объяснять, почему не спится. Это вообще необязательно, вы не на приёме. Просто оставайтесь. За окном снег, в студии плохой чай, и нам с вами, кажется, по пути.»
Я сел на край кровати.
Не потому что красиво. Потому что тело, которое шесть месяцев не умело выключаться, вдруг нашло ручку громкости.
Она говорила с кем-то — с женщиной, у которой дочка уехала в Питер. Не жалела. Не давила на слезу. Держала паузу так, как умеют только люди, которые сами боятся пустых квартир. Потом поставила музыку без слов. Гитара шла по номеру, как свет из-под двери.
Я лёг поверх покрывала, не раздеваясь. Пальто висело в шкафу, но холод остался в плечах, привычный, командировочный. Приёмник светился зелёным, по-больничному.
«Если вы ещё не спите — значит, мы свои. Оставайтесь до конца. Я никуда не ухожу.»
Я закрыл глаза.
И — вот глупость, вот профессиональный провал — уснул.
Без таблетки. Без счёта вдохов. Без той внутренней дыры, в которую обычно падаю до утра.
Мне снился не отец. Не закрытая редакция. Снилась река под мостом и голос, который шёл по воде, как по проводам.
Проснулся в семь десять от собственного стыда.
Сначала не понял, где я. Потом понял хуже: что именно меня выключило. Зелёный глазок приёмника всё ещё горел. В эфире уже утро — бодрый мужской тембр, пробки, шутки про погоду, реклама мебели. Её не было. Ночь кончилась, как должна кончаться ночь: без обязательств.
Я встал под душ, выкрутил воду до горячего, потом до ледяного. В зеркале был человек, которого вчерашний сон сделал слабее. Сон — это уже зависимость. Зависимость от актива, который я приехал убить, — это уже анекдот.
В папке на столе лежала распечатка. «Сомова В. А., 30 лет. Ведущая ночного эфира. Ранее — штат московской станции „Капитал FM“, слот 00:00–03:00. Увольнение по соглашению сторон, 2022. Локальная аудитория лояльна, рекламный потенциал ограничен.»
Ограничен. Какое аккуратное слово для живых.
Я завязал галстук и снял его. Слишком похоронно, даже для меня. Осталась чёрная водолазка и пальто. В лифте смотрел на свои руки и думал, что отец в такие минуты доставал сигарету, даже когда уже не курил: просто чтобы пальцам было что держать вместо вины.
До станции шёл пешком. Хотелось понять город ногами, не через стекло такси. Слякоть заходила в обувь. На остановке женщина ругалась в трубку тихо, почти нежно. Напротив киоск продавал цветы, которые в январе выглядят как извинение.
Здание «Радио Реки» я узнал по вышке. Она была ржавая и упрямая. Такие вышки ещё помнят, что голос может идти далеко без приложения.
В холле меня встретила женщина в красном пальто — Белова, продюсер утра, разведена, ребёнок, кредит. Я знал это до рукопожатия. Это моя болезнь: я приезжаю в чужие жизни уже прочитанным файлом.
— Кирилл Сергеевич, — сказала она слишком бодро. — Мы очень рады. То есть мы готовы. То есть… Марина Викторовна наверху.
— Я не кусаюсь, — сказал я.