Надежда Чародейская – Куда приводит Бали (страница 3)

— А почему вы мне это рассказываете?

— Потому что вы похожи на человека, который может разобраться с телефоном. И с людьми. Вы же в Москве, наверное, такими делами занимаетесь?

И тут я поняла, что попала.

Не в смысле «меня раскрыли». А в смысле «это сработало». Меня бросили, я уволилась, я улетела на другой конец света, чтобы «не всё контролировать» — и за четырнадцать часов я уже вовсю применяла свой главный талант: разбираться с чужими «нельзя» и «а у нас сломано».

Я посмотрела на Дэву — он стоял в стороне, у кухни, пил кофе и наблюдал за мной с выражением, которое я не могла расшифровать. Не насмешка. Не одобрение. Что-то между «началось» и «я так и знал».

— Ньоман, — позвал он, и я готова поклясться, что в голосе было лишь лёгкое движение, — иди на рынок, привези ананас. Тот, что вчера привёз, — спелый.

— Я привёз спелый! — возмутился Ньоман.

— Он спелый для тебя. А для меня — ещё нет. — Дэва посмотрел на меня. — Вика, а вы с телефоном разберётесь? По-свойски. Смотрите: у нас в «Пелаги» нет ни одного сотрудника, который умеет решать такие вопросы, кроме моего брата, а он сегодня «на рынке». А вы — я так понимаю — умеете.

И, прежде чем я успела сказать «я вообще-то здесь отдыхаю от всего, что умею», он добавил:

— И вам, если честно, это пойдёт на пользу. Отдых — это ведь не «ничего не делать». Отдых — это делать то, что у тебя получается, но не потому, что надо, а потому что хочется. Вот смотрите: если вам отдохнуть хочется, а лежать не хочется, значит, надо не лежать.

Я открыла рот. Закрыла. И у меня, впервые за очень долгое время, не нашлось ни одного возражения.

Потому что он был прав.

✦ ✦ ✦

Мы пошли на рынок — я, Дэва и Ньоман. И там, смешавшись с толпой, продавцами ананасов и кокосов, я познакомилась ещё с одним человеком, про которого потом долго думала.

Это был молодой парень, загорелый, с растрёпанными от соли волосами, с серфом под мышкой, который — не помню как — всё время оказывался рядом. Он затаскивал коробку с рыбой за прилавок, шутил с продавщицами, которые как одна звали его «Нуан», и никуда при этом не спешил.

— Вот, — Дэва кивнул на него, — это Нуан. Мой… как сказать. Не брат, а скорее — «человек, который живёт рядом». Он учит всех тут серфить. И, — Дэва усмехнулся, — учит нас всех не паниковать. Это у него лучше всего выходит.

Нуан услышал, обернулся и во весь рот улыбнулся мне:

— Новенькая! А жить на утёсе — это просто. Я, если честно, сюда всё таскал на себе какую-то ерунду, а потом понял: не хочешь — не тащи. Бросил. И оно — гляди-ка — само приплыло обратно. — Он подмигнул.

— А если не приплыло? — спросила я.

— Ну, — он пожал плечами и глянул на море, — значит, оно не твоё было. Моё, что нужно, — всегда возвращается. Кстати, — он поднял палец, — проверено на моём серфе. Двадцать три раза его уносило. Двадцать три — приплывал. Так что держу только доску и свою репутацию. Остальное — на волю волн.

Я не знала, почему, но запомнила это.

А потом, уже когда мы ели на базаре, к нам подсел старик — сухой, обветренный, с цепкими смеющимися глазами, с щетиной и вечным взглядом «я всё уже повидал». Он держал в руке банку пива и смотрел на меня так, будто читал меня, как открытую книжку.

— А, русская, — сказал он по-английски с густым австралийским акцентом. — Люблю русских. У них всегда всё или «всё рухнуло», или «это судьба». Промежуточного не бывает. — Он протянул руку, шершавую и тёплую. — Патрик. Сорок лет тут. Начинал, ловя волну, теперь ловлю… — он весело прищурился, — …второе дыхание.

— Вика. А вы что тут делаете, Патрик?

— Пью пиво, смотрю на море и вспоминаю свою Кэт, — сказал он легко, но глаза у него были не лёгкие. — Она была тут, на этих скалах. Потом её не стало. А я остался. Кто-то уезжает, кто-то остаётся. Я — остаюсь. Тут, на утёсе, вечно кто-то остаётся. И, — он поднял банку в мою сторону, — я вас заранее записал в «останутся».

Не знаю, почему, но от этих незнакомых людей, которые собрались у этого рынка и этого стола, мне сделалось тепло, как будто в мою измученную, вчерашнюю жизнь вдруг вдохнули воздуха.

И я подумала: здесь, на Бали, «чужая» — это не положение. Это стадия. Через которую, возможно, все проходят.

✦ ✦ ✦

Весь день я потом просидела на веранде и разобрала ситуацию с японскими дамами. Старшую звали Сима, младшую — Юки. Сима показала мне фото человека и сказала по-английски с большим акцентом: «Это мой муж. Мы вместе двадцать лет. Но я хочу сказать ему правду. А боюсь. Телефон сломался. Значит, — она сделала жест, будто свела все причины в одну точку, — не надо говорить. Может, так лучше?»

Мне потребовалось минут сорок, чтобы объяснить ей и Юки, что телефон — это вещь, а правда — это не то, что можно отложить. И что я вообще говорю это, я, которая сама за три дня до свадьбы получила «давай возьмём паузу».

И когда я закончила, Сима посмотрела на меня и сказала:

— Вы тоже кого-то боитесь.

И это было так точно, что мне стало неловко. А потом стало легко. Потому что — да. И я вдруг поняла, что этот остров, этот утёс, этот рынок вместо йоги — всё это сговорилось вытащить из меня то, что я прятала.

К вечеру «фильм под звёздами» начался. Все тащили на утёс пледы, Нуан принёс гитару, кто-то — бутылку, японские дамы — ноутбук с фильмом на японском с японскими же субтитрами, и я села в конце, на самом краю, рядом с Дэвой, который молча всматривался в море.

— Вы там, у себя, — сказал он вдруг, не поворачивая головы, — всё время всех тащили на себе? Ну, чтобы жить. Чтобы не остановиться.

— Да, — ответила я, и это вырвалось без запинки. — Да, тащила. Я думала, если я всё доведу до конца, то мне будет за что себя уважать. А оказалось, что нет. Просто устаёшь.

Дэва помолчал, а потом перевёл на меня взгляд, тёмный, тёплый, и сказал:

— Теперь вы здесь. Здесь ничего не надо доводить до конца. Даже закат. Он просто приходит.

Мы сидели рядом, за спиной у нас, на плёнке, орал какой-то актёр по-японски, дети смеялись, Нуан тихо бренчал на гитаре, попугай ругался, и у меня на запястье лежала чужая ладонь — нет, не лежала, просто случайно, — и я чувствовала её тепло так, будто это было нарочно.

А закат — и правда пришёл. Без меня, без списка, без приглашения. Оранжевый, розовый, лиловый. И, глядя на него, я подумала: «Вика, а что, если это и есть то самое?»

И я впервые за тридцать лет решила, что хочу узнать ответ.

Глава 4. Девушки-«на дозвуке» и мастерская Аиды

Через три дня я знала про «Пелаги» больше, чем про собственный дом, в котором прожила шесть лет.

Я знала, что Ибу варит кофе так, что хочется остаться насовсем. Что Ньоман теряет брони с завидной регулярностью. Что у немецкой семьи на самом деле не двое детей, а трое, просто третий младше всех и всё время спит, поэтому его не считают. Что Лёша — парень с ноутбуком — здесь «удалённо работает» третий месяц и с тех пор не сделал ни одного дела. Что Нуан каждое утро выносит на пляж пять серфов для «гостей» и что гости, разучиваясь падать, дружно учатся не паниковать.

И — самое главное — что утром с пляжа, если подняться на самый высокий камень утёса и сесть лицом к океану, слышно, как там, внизу, кто-то играет на гамблу. Такой металлический звук, будто по колокольчикам бьют деревянными палочками, идёт волной через воду, и от него на коже становится тепло, хотя солнце ещё только поднимается.

Я про этот камень никому не сказала. Это было моё место. У каждой здесь было своё.

Ко мне на второй день пришла Ибу и, не спрашивая, поставила передо мной чашку кофе и посмотрела так, как смотрит человек, который решил, что ты останешься, и уже начал готовить тебе место в семье. Я улыбнулась. Она не улыбнулась в ответ, но поставила рядом ещё одну чашку — для себя, села напротив, и мы просидели так минут пять, просто глядя на море. И это было одно из лучших «общений» в моей жизни, хотя мы не сказали ни слова.

А потом однажды утром я набралась смелости и спустилась вниз, к воде, туда, где, как сказал Дэва, стояла мастерская Аиды.

✦ ✦ ✦

Мастерская оказалась чудом. Большой, светлый сарай из дерева и бамбука, распахнутый на море, со столами, заваленными глиной, полуготовыми вазами, кистями, горшками и тонкими, пронзительными набросками, развешанными по стенам. А внутри, за гончарным кругом, сидела Аида — босиком, в льняном фартуке, с руками по локоть в глине, — и на её лице было то, от чего у меня внутри защемило: та сосредоточенная, беззащитная погружённость человека, который наконец-то делает то, что любит.

— А, Вика! — она не подняла головы, но улыбнулась уголком рта. — Заходите. Боитесь испачкаться?

— Я вечно старых. Я и поехала-то «на грязность».

— Вот и отлично, — она встала, отряхнула руки, — тогда всё, что я вам покажу, тоже «на грязность».

И она показала мне не «мастер-класс», а целый мир. Как из бесформенного комка глины рождается чашка. Как важно не давить, а водить, доверять. Как у неё после развода была только эта глина, и как она восемь лет «не создавала ничего, кроме посуды», а на самом деле просто боялась, что если возьмётся за картину — то в неё придёт всё то, что она так старательно закопала.

— Понимаешь, — она села на табуретку и закурила, глядя в море, — я двадцать лет делала «правильные вещи». Вышла замуж за человека, который был «правильный». Построила «правильную» жизнь. И в один момент поняла, что это всё — как моя посуда: красиво, но внутри пусто, потому что я никогда не делала то, чего хотела, — только то, за что меня хвалят. — Она посмотрела на меня. — А ты, я смотрю, приехала ровно за этим. Ты хоть знаешь, чего хочешь? Не «что должна», а — «чего хочешь»?