Надежда Чародейская – Куда приводит Бали (страница 2)

— Я искал не вас, — повторил он, чуть улыбаясь. — Я искал кота. Он серый, толстый и, судя по всему, считает, что весь этот утёс — его.

— А меня? — спросила я, потому что это была единственная разумная мысль, которая не дала мне просто стоять и таращиться. — Ну, то есть… я постоялица. Я забронировала. Правда, может, снова что-то не так? Сегодня у меня день такой, что всё, что может быть не так, — не так.

Он моргнул. Потом оглядел меня: чемодан, переходник в руке, лицо человека, который только что получил «эко-хижину» вместо «эко-хижины».

— Пелаги? — уточнил он.

— Пелаги.

— Так это же я — Пелаги, — сказал он, и улыбка стала шире, только теперь в ней было что-то, от чего мне стало чуть легче дышать, будто кто-то выключил вентилятор, который я сама себе включила. — Хозяин. Дэва.

— Вика, — сказала я. И почувствовала, как это вырвалось само — без представления, без «приятно познакомиться». Просто «Вика». Кто-то из меня.

— Вика, — повторил он, пробуя на вкус, и кивнул так, будто запоминал, и спросил: — А вы из числа «оздоравливаться» или «выживать»?

Только тут я поняла, что мы уже идём — я с чемоданом, он с доской, кот, серый и действительно толстый, соизволил выйти из кустов и проводить нас взглядом. Тропинка вилась между бунгало — настоящими, деревянными, с резными ставнями, — и отовсюду пахло деревом, солью и цветами, тем самым «закатным» запахом, который я раньше представляла только по глянцу журналов.

— Я вас спрашиваю серьёзно, — продолжил он, оборачиваясь. — Сюда все едут двумя способами. Либо «алло, как всё красиво, поставьте здесь лежак», либо «у меня всё плохо, а тут хотя бы тепло». Редко кто бывает просто так. Из любопытства.

— А я, — сказала я честно, — хотела десять дней не держать ничего под контролем. Но у меня получилось шесть часов. Потом всё опять посыпалось.

Дэва не стал смеяться. Просто шёл рядом, чуть снижая шаг, чтобы мне было удобно с чемоданом, и спросил:

— А что у вас посыпалось?

Я открыла рот, чтобы сказать «да неважно, всё», но вместо этого сказала «ретрит», и «водопад», и «эко-хижину, которой нет», и как «они меня бросили у кассы с сорока килограммами багажа». И, слушая саму себя, я вдруг поняла, что жалуюсь. Легко. Без надрыва. Как будто рассказываю не про свою жизнь, а про фильм.

Дэва слушал. Не перебивал. Иногда кивал. Когда я закончила, он сказал:

— Знаете, у вас получилось не «десять дней без контроля», а «десять дней без плана». Это посильнее будет.

И привёл меня к бунгало, которое было меньше, чем на фотках, зато с двумя целыми ставнями и дверью, которая открывалась не от карточки, а по-человечески. Он отдал мне ключ — тяжёлый, деревянный, на кожаном шнурке, — и сказал:

— Завтрак в восемь. Закат — сам приходит. Закат не надо бронировать.

— А что тут можно бронировать?

— Ничего, — сказал он. — В этом вся штука.

Пока он говорил, я заметила на стене маленькую карточку, сделанную от руки, — с одной короткой надписью на трёх языках, включая русский: «Если у тебя болит — не прячь. Здесь умеют ждать.» Под ней стояла подпись и был выведен маленький значок — глиняная чашка.

— Это кто? — спросила я, кивнув на карточку.

— Аида. Наша художница с утёса, — сказал Дэва. — Она каждому новому оставляет такую. Говорит, что приехавшие сюда «с поломанным» должны знать, где их ждут. Она внизу, у воды, в своей мастерской.

Я пальцем провела по надписи. И от неё почему-то стало легче, чем от всего, что я слышала за день.

✦ ✦ ✦

Я уснула там, впервые за три месяца, без плана на завтра. И мне снилось море.

А наутро я проснулась от громкого вопля за окном: человеческий голос и — пожалуй — попугай, орущий «H-е-т! Нет!» на два голоса.

Я выглянула. На площадке у кухни, под брезентом, стоял Дэва, а перед ним — парень лет двадцати двух в доскобоксах, который размахивал скутерным тетрадным листом и объяснял на невероятной смеси индонезийского, английского и языка пантомимы, что «брони, брони, всё уехало, а тут приехали две японские дамы, а у них не было на одно бунгало меньше, и поэтому…»

— …мы поселили их в то, где сломана ручка душа, — закончил Дэва, не меняя лица.

— Ну да, немного, — смутился парень. И, обращаясь уже ко мне, весело: — А! Новая! Привет! Я Ньоман.

— Познакомься, — сказал Дэва. — Это Ньоман, мой двоюродный брат. Он у нас администратор. Сейчас, например, он администратор того, что две немецкие семьи недовольны, потому что у них на двоих одна парковка, и того, что утренняя «йога-группа» хочет йогу, а у нас вместо йоги здесь по утрам, — Дэва посмотрел на меня, — уличный рынок.

— Я не хочу йогу! — отозвался женский голос из глубины. — Я хочу, чтобы вы перестали… — и дальше пошло по-немецки, очень бодро и очень громко.

Я оглядела всё: пару переплетённых бунгало, рынок с утра, кота на подоконнике, попугая, двух японских дам, которые вышли в поле и теперь стояли в позах, от которых кажется, что у них открылся третий глаз, и Ньомана, смотревшего на меня с выражением «ну вот, теперь их будет двое».

А потом из-за угла вынырнула вчерашняя девочка — Сатри. Увидев меня, она радостно взвизгнула, подбежала и, прихрамывая, ткнула мне в ладонь маленький жёлтый плод.

— Это манго! — объявила она. — Дэва сказал, ты хорошая. Значит, — она посмотрела на меня с серьёзным лицом, — ты насовсем.

И, прежде чем я успела ответить, она убежала, оставив мне в ладони тёплое манго и странное, тёплое чувство в груди.

Я оглядела весь этот бардак, и внутри меня — я почувствовала это отчётливо — что-то шевельнулось. Не злорадство. Не «я сюда приехала отдыхать, а тут бардак». А что-то очень знакомое, очень моё.

Это был инстинкт.

Мой самый главный, самый отточенный, из-за которого, я была уверена, и сломалась моя свадьба, и сломались все мои «идеальные» годы. Инстинкт наводить порядок в бардаке. Организовывать. Строить схему из чужого хаоса.

«Дыши. Медленно», — напомнила я себе. — «Перезагрузка».

Дэва смотрел на меня с полувопросительным выражением, будто видел, как во мне только что включились шестерёнки, и сказал:

— Чего это вы так смотрите? Как будто уже всё решили про мою жизнь.

— Я ничего не решаю, — честно ответила я. — Я просто вижу это… неупорядоченным.

— Всё в этой жизни неупорядочено, — сказал он. — Поэтому она и жизнь. В упорядоченном уже не поживёшь.

Он пошёл к своей доске. А я стояла в ночной майке и думала о том, что вот он — человек, который полностью владеет этим своим спокойствием, который не тащит на себе систему, а просто стоит на своём утёсе и принимает хаос, как закат. И от этого мне было непонятно что. И впервые за долгое время, глядя на него, я точно знала: ни один список в мире не приведёт меня туда, где мне будет спокойно. Туда, как выяснилось, ведёт только эта тропинка.

И что я, кажется, только что нашла место, где буду снова пытаться не всё контролировать. А это, если подумать, самое опасное, что может случиться с человеком вроде меня.

Глава 3. Рынок вместо йоги

Завтрак в «Пелаги» был событием.

Не в том смысле, в каком бывают «завтраки в хорошем отеле». А в том, что это был, пожалуй, единственный способ существовать в этом месте, потому что всё остальное существовало в режиме «приехали — не знали, что так».

Меня посадили за общий деревянный стол на веранде, где уже сидели: японские дамы (обе в одинаковых, но разной расцветки лосинах), немецкая семья — две мамы и трое детей, у которых на спинках стульев висели серфы, старый сухонький мужчина с альпинистским карабином на поясе, — тот, что, судя по всему, считал, что утёс — это гора, — и молодой парень с ноутбуком в углу, который смотрел в экран, но не печатал, а просто смотрел. Человек, приехавший сюда «удалённо работать», а на деле как раз и не работавший, наслаждаясь тишиной.

И над всем этим — Ибу.

Мама Дэвы. Небольшая, крепкая, с лицом человека, который не спрашивает совета, а сообщает решения. Она вынесла на поднос горячий «наси горенг» в банановом листе, поставила перед каждым и сказала по-английски, с таким произношением, что английский звучал как родной:

— Ешьте. Не думайте. Потом думайте.

Я поймала себя на том, что расплываюсь в улыбке.

— Вы русская? — спросил меня парень с ноутбуком, подняв голову. — Слышу акцент. Вы сюда как, на «диджитал-номадов» или на «перезагрузку»?

— На «все свои планы», — ответила я. — А вы?

— Я — на «поссориться с мамой», — сказал он с совершенно невозмутимым лицом. И, не меняя лица, пояснил: — Она в Новосибирске. Я здесь. Победа за мной. — Он протянул руку. — Лёша.

— Вика.

Мы засмеялись.

Ко мне подсел Ньоман, сунул мне кружку кофе — кстати, отличного, — и рассказал, что сегодня в десять должна была быть «йога, но вместо йоги у нас будет рынок, а потом вечером — «фильм под звёздами». И, кстати, вы же русская, да? У вас же телефоны, которые нельзя ломать? Вот у одной из дам сломался телефон, и она вечером хотела… — он посмотрел на японских дам, — …позвонить какому-то человеку. А нельзя.

— Почему нельзя?

— Потому что она, — Ньоман понизил голос, — там, в Японии, живёт с одним человеком, а любит, по-моему, другого. И вот они обе вчера приехали «на подумать». И им нужно, чтобы телефон был, но «не в руках». Как вы думаете, это возможно?

Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь дельное, но вместо этого сказала: