Надежда Чародейская – Балкон над Невой (страница 5)

— Кать!

— Ладно-ладно. Но ты думаешь о нём больше, чем он того заслуживает.

Я задумалась. Она была права. Я прокручивала в голове нашу встречу во дворе снова и снова. Как он выглядел, когда протягивал зонт. Как сказал «идиотка». Голос был хриплым и низким, но без злобы. Почти с нежностью.

— Я должна вернуть ему зонт, — сказала я. — Это хороший предлог.

— О боже, ты уже ищешь предлог.

— Кать, он купил три квартиры в моём доме. Он явно серьёзный человек.

— Тогда не влюбляйся в него. Ты же не хочешь стать ещё одной «испорченной соседкой» в его коллекции?

— Я и не собираюсь. Я просто хочу отдать зонт.

Я сбросила звонок и весь день думала, как вернуть зонт так, чтобы это выглядело случайно.

Вечером я вернулась домой, переоделась в сухое и подошла к двери. Зонт лежал у меня на столе. Я взяла его и вышла в коридор. Спустилась на этаж ниже и застыла перед его дверью.

На латунной ручке больше не было моего отпечатка. Он вытер его. Конечно, вытер.

Я подняла руку, чтобы постучать, но передумала. Положила зонт на коврик перед дверью. И сверху прикрепила записку, которую написала ещё утром:

«Держи. И не думай, что я теперь твоя должница. Это акт доброй воли. Алиса».

Я развернулась и пошла наверх. Но остановилась на полпути, когда услышала, как открывается дверь.

Я обернулась.

Он стоял на пороге, в домашней футболке, растрёпанный. Взял зонт, прочитал записку, и его лицо дрогнуло.

— Ты оставила на ней глину, — сказал он.

Я вытаращила глаза.

— Что?

— На зонте. Следы глины. Ты весь день носила его с собой?

Я посмотрела на свои руки. Они были в глине. Как обычно.

— Я не заметила.

Он покачал головой.

— Ты вечно пачкаешь всё вокруг.

— Это творческий беспорядок, — возразила я. — В отличие от твоего стерильного мира, где даже воздух боится оставить след.

— Мой мир — это безопасность, — сказал он тихо. — Ты не понимаешь.

Я спустилась к нему. Теперь мы стояли вплотную. Я видела, как его глаза на секунду задержались на моих губах, а потом отвели взгляд.

— Лев, — сказала я впервые, назвав его по имени. — Я не твой враг. Я просто хочу жить в своей квартире. Почему ты не можешь оставить меня в покое?

— Потому что, — он сделал паузу, и я поняла, что он подбирает слова, — потому что я хочу, чтобы здесь было красиво. И я вижу это красивым только в одном случае. Когда всё продумано. Когда нет места случайностям.

— Жизнь — это случайность, — ответила я. — И если ты боишься случайностей, ты никогда не будешь счастлив.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах было что-то, чего я не могла прочитать. Боль? Тоска? Одиночество?

— Ты слишком много говоришь о счастье, Алиса. Ты вообще знаешь, что это такое?

— Я знаю, что такое сидеть на балконе, смотреть на Неву и чувствовать, что ты на месте. Что ты там, где должна быть. Это и есть счастье.

Он помолчал.

— Тогда ты счастливее меня.

Сказал это без пафоса. Просто констатировал факт. Так, как говорят «сегодня идёт дождь» или «на улице холодно». И от этой простоты у меня внутри всё перевернулось.

Я хотела сказать что-то ещё, но он шагнул назад.

— Спокойной ночи, Алиса.

— Спокойной ночи, Лев.

Он закрыл дверь.

А я стояла в коридоре и чувствовала, как моё сердце стучит в такт каплям дождя за окном.

Вот так. Я начала войну, а закончила тем, что принесла врагу зонт и узнала, что он несчастен.

Я поднялась к себе, села на пол и уставилась на гончарный круг. Глина ждала. Но я не могла заставить себя работать. Я думала о нём.

И это было страшнее, чем любой суд.

Глава 4. Лепнина, секреты и первое "да"

На следующее утро я проснулась с мыслью, что вчерашний вечер был странным.

Я лежала в кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове его слова. «Тогда ты счастливее меня». Что это вообще значит? Он, у которого есть всё — деньги, квартира, идеальный порядок, — считает себя несчастным? Это какая-то новая тактика ведения войны? Атака на жалость?

— Не сработает, — сказала я себе вслух.

Но голос звучал неуверенно.

Я встала, умылась и вышла на кухню. На столе стоял мой любимый заварник — синий, с трещиной на носике, которую я заклеила ещё год назад. Он напоминал мне, что даже треснутые вещи могут быть красивыми. Я заварила чай и выглянула в окно.

Дождя не было.

Питер просыпался под редким для этого времени года солнцем. Оно пробивалось сквозь тучи желтоватыми лучами, делая стены домов тёплыми, почти медовыми. Город казался другим. Мягким.

Я решила, что сегодня будет хороший день.

И спустилась на первый этаж, чтобы проведать Степановну.

Она сидела на лавочке у подъезда, как всегда, с газетой в руках и котом Матроскиным на коленях. Увидев меня, она улыбнулась и помахала рукой.

— Алисочка, радость моя! Садись, рассказывай. Я слышала, ты вчера с тем архитектором разговаривала?

Я села рядом с ней, погладила Матроскина, который довольно заурчал.

— Разговаривала, Степановна. Он мне зонт дал.

Она хитро прищурилась.

— Зонт? Ага. Я, когда молодая была, тоже от мужчин зонты принимала. Это знак, между прочим. Он тебя защитить хочет.

— От дождя, — поправила я.

— От дождя, от бед, — она засмеялась. — Ты знаешь, почему он эти квартиры скупает?

Я пожала плечами.

— Для мастерской. Он же реставратор.

— Ой, доченька, — Степановна понизила голос до заговорщического шёпота. — Это только наполовину правда. Он тут раньше жил. В детстве. В этом самом доме.