Надежда Белоокая – По дороге в сказку (страница 6)

Лето выдалось в этот год тёплое и влажное, трава вымахала выше Вишни Прежде. И её даже не было бы видно, если бы не дети, которые прибегали поиграть за дом и сминали траву. Они играли то в магазин, где Вишня была кассой, то в кукольную жизнь, где она превращалась в сцену, вершину горы и многое другое. Дети называли место, где жила Вишня Прежде, Задомьем и очень любили его. Её часто посещали бабочки, божьи коровки и другие летающие. От прикосновения их лапок Вишне Прежде становилось щекотно и она смеялась. Шиповник, кутаясь в шикарный белый плащ из своих цветов, не понимал ни её радости, ни выбора детей.

– Интересно, что они в тебе нашли? Пень обыкновенный. И радуется ещё. Чему? Тому что выше травы не видит ничего? Тому что уродлив?

Вишня Прежде гордо молчала. Но в душе ей было грустно и страшно. Никто не заступался за бедную бывшую вишенку. Берёза была слишком высока, и мысли её витали далеко от двора. Она смотрела поверх домов и беседовала только с дождём, солнцем и ветром. Вороны изредка затевали с ней разговор, но она не любила ворон с их криками и прочей суетой. Маленьких птичек, правда, она качала на своих ветвях и слушала их рассказы, когда они ненадолго присаживались на неё. О существовании маленького вишнёвого пенька берёза, казалось, даже не подозревала. Так что Вишня Прежде была очень одинока.

Как-то ранним утром к ней пожаловал случайный гость. Пакет с прекрасным ярким рисунком на шелестящей груди принесло ветром и зацепило за Вишню Прежде.

– Франт и вольный путешественник к вашим услугам, – представился он.

– Вишня Прежде, – смутившись ответила она.

– Хах, – сказал шиповник.

Берёза не обратила на пакет внимания.

– Так Вы мадмуазель? – галантно спросил пакет у Вишни, – если так, то целую ручку.

И забыл про неё. Он пустился в описание своих путешествий:

– Где меня только не носило. Я же свободен летать, куда захочу. Не то что вы, те, кого держат корни. Погодите, я вам сейчас расскажу, – обратился он к шиповнику. Тот, как обычно в это время года привлекал внимание своими шикарными цветами. Шиповник забыл про свои иронические "хах"  и слушал рассказы вольного франта открыв рот. А Вишня Прежде чувствовала от них невыразимую тоску и никчёмность собственного существования. Пакет шелестел, надувался, трепыхался и говорил, говорил, говорил.

Тут сверху раздался красивый сильный голос:

– Так ты ж пустой. И слова твои пусты и лживы.

Жители Задомья впервые услышали голос берёзы. Пакет встрепенулся и заносчиво ответил:

– Ну уж нет. Чем я только не был наполнен. Что только во мне не носили и не хранили. Да откуда ж вам знать об этом. Дерево и есть дерево.

Берёза захлопала всеми листьями:

– Браво, мистер пустозвон.

И больше ничего не сказала.

А Вишня Прежде робко спросила:

– Чем же вы были наполнены? – ей не терпелось узнать об этих удивительных  вещах.

–Да, чем же? – сказал шиповник и осёкся, ему не хотелось поддакивать пню.

– О, – напыщенно начал шелестеть пакет,– всем, чем только нужно было наполнить меня людям. Разными вещами.

–Так тебя наполняли люди? Чем было нужно им, а не тебе? – шиповник презрительно хмыкнул.

– Мы с Вами, сударь, на ты не переходили,– сдулся пакет.

– Пожалуйста, не перебивайте, – Вишня Прежде сердито посмотрела на шиповник, чем озадачила его. Раньше она не была такой смелой.

– Рассказывайте,– попросила она пакет.

– Вам не понять, – презрительно ответил он, – вы ж пень.

У Вишни заболела сердцевинка, и она замолчала. Шиповник выдал саркастическое:

– Ну, ну.

Сердцевинка болела и болела, и Вишня Прежде тихо плакала. Вдруг сверху на неё опустился изумрудный жук и легонько постучал по ней лапкой.

– Уважжаемая, – очень тихо прожужжал он, – берёза хочет с вами поговорить. Но один на один. Не засыпайте ночью. Вам будет знак.

Вишня Прежде заволновалась, какой уж теперь сон. Его, правда сказать, и так бы не было после всего произошедшего. В Задомье пришла ночь, окна в домах погасли. Фонарей здесь не было, и только оранжевая луна равнодушно лила свой призрачный свет на местных обитателей. Вдруг на Вишню Прежде упала тоненькая берёзовая веточка, и она посмотрела вверх. Берёза заговорщицки ей кивала.

– Здравствуйте, – прошептала бывшая вишенка.

– Малышка,– тихо сказала ей берёза, – послушай… не твоя вина, что ты стала Вишней Прежде. И не заслуга шиповника, что он  цветущий и растущий. И уж точно не стоит впадать в тоску от рассказов пустого существа, и позволять своему сердцу болеть из-за них.

– Но, – начала Вишня Прежде, – потом вздохнула, – откуда Вы знаете? Про мою тоску и про моё сердце?

Берёза бросила на неё листочек:

–Я долго живу. И хотя редко говорю,очень много вижу.

–Всё же мне бы хотелось тоже увидеть побольше, чем трава и дети. И попутешествовать.

– Милая девочка, – зашелестела берёза, – путешествовать можно и не трогаясь с места. А можно летать повсюду и ничего не видеть. Можно наполнять себя всем, что тебе важно, а можно быть набитым тем, что в тебя набили другие. Как твой обожаемый Пакет. Он и летает-то не туда, куда хочет, а куда ветер подует, или куда люди отнесут. Кстати, знаешь, чем он был, так сказать, наполнен в последний раз? И в какие края было его недавнее, так сказать, путешествие?

– Он не успел рассказать, – прошептала Вишня Прежде.

– Он бы и не рассказал,– засмеялась берёза,– но мне не хочется о нём больше слышать и говорить. Вот что я хотела сказать тебе. Живи, смотри вокруг, слушай, наслаждайся дождём и солнцем, играми детей, визитами летающих, шелестом травы. Ибо это есть у тебя, и это настоящее. У каждого из нас оно своё. Никто не знает: какое из них больше, какое меньше, никто не знает: какое лучше, какое хуже. Береги свою сердцевинку и не давай ей болеть из-за глупых насмешек и пустых россказней.

Вишня Прежде остаток ночи с замиранием сердца думала о словах берёзы. Потом ненадолго заснула. Разбудили её голоса людей. Они убирали мусор с дорожек.

– Мешки кончились, – крикнул один другому.

– Да вон пакет в траве, возьми пока его, – ответил второй.

Пакет благополучно наполнили мусором и унесли на помойку. Он и пикнуть не успел. Шиповник хотел что-то съязвить про путешествия и наполнения, но сказал только:

– Ага.

Вишне Прежде немного было их жаль. И пакет, и шиповник. Совсем немного. Теперь она была занята другими мыслями.

Пришла осень, за ней зима. Сначала бывшая вишенка путешествовала то с бабочками, то с улетавшими птицами, то с беспрестанно меняющими свой вид облаками. Потом вальсировала с падающими листьями и вслушивалась в музыку дождей.

– Всё мечтаешь? И о чём же? – хмуро спрашивал у неё шиповник всю осень, так и не добиваясь подробных ответов. А берёза осыпала её золотом.

Зимой они заснули, а Вишня Прежде нет. Она танцевала со снежинками и обнималась с сугробами. Весной, когда берёза и шиповник проснулись и начали выпускать первые нежные листочки, они вдруг увидели молодую поросль вокруг Вишни Прежде.

– Привет,– сказала она им, – я поменяла имя. Теперь меня зовут Вишня Всегда.

Шиповник молчал, ему отчего-то стало стыдно. У берёзы навернулись слёзы радости. Но она сказала, что это просто берёзовый сок. Вокруг Вишни Всегда порхали бабочки.

Одуванчик и Асфальт

Дождь лил и лил. Вторые сутки. Не переставая. И это радовало Асфальт, мокрый, блестящий, новенький. В дождь автомобили ехали медленнее, и он мог более точно подсчитывать те, которые имели честь быть окрашеными в благородный цвет имени его, в цвет "мокрого асфальта". Одна,вторая,третья… Асфальт распирало от гордости, он был очень доволен собой и считал себя успешным и респектабельным. А как иначе? Посреди центра города, в окружении огромных сияющих зеркальными окнами зданий, шикарных и величественных ему нужно было непременно соответствовать. Дождь лил и лил, машины скользили и скользили. Асфальт считал их, блестел и соответствовал. Зажглись апельсины фонарей, монпансье реклам, и все это разноцветное великолепие отразилось на Асфальте. Тогда он перестал считать автомобили, сбившись со счета, и вдарился в самолюбование, ловя бесконечый свет летящих фар, переливающихся реклам и уверенных в себе, немигающих фонарей. Утро разбудило Асфальт яркими лучами взошедшего солнца, засверкавшего на нем, еще мокром и черном. Он не любил Солнце, оно придавало ему серый цвет, лишало лоска и делало мягче. Это его жутко раздражало. То что он раздражался, раздражало его еще больше, потому как в такие моменты он терял статус "непоколебимого и непробиваемого". А надо было держать марку.  Асфальт сурово взглянул на небо, в тайне лелея мечту увидеть там набегающую на смеющееся Солнце дождевую тучку. Не было тучек. Даже облаков не было. Ни одного. Зато Солнце веселилось во всю. Отражалось в стеклах, заглядывая в важные, презентабельные офисы, прыгало по Асфальту, подбрасывая и забирая остатки луж, ласкало проклюнувшуюся острую травку на влажных газонах, нежно разворачивало робкие, любопытные листочки на редких здесь деревьях. Оно было везде! Настырное, неистовое весеннее Солнце!!!

И как ни старался Асфальт игнорировать его, он не мог. Но вид делал.

Непоколебимый и непробиваемый. И мечтал о Дожде. Солнце светило нещадно уже несколько дней и все-таки сделало свое дело – Асфальт стал мягче. Он даже заметил, что рядом с ним, помимо автомобилей и громадин-зданий существуют газоны с нежно-зеленой травой, деревья с раскрывшимися ладошками листьев, которые ловили солнечные подарки и восторженно  апплодировали легкому весеннему ветерку. Асфальт лениво замечал,что это все не раздражает, а удивляет его, даже делает сентиментальным и чувствительным. Но он никак не мог оказать сопротивление своему новому настроению, никак не мог заставить себя соответствовать. Солнце!!! Солнце знало свое дело. Ласковое утром, жаркое днем, очаровательно-фееричное вечером. "Что со мной?"– размышлял Асфальт, приходя в себя от ежеутреннего душа, которым обдавали его городские поливальные машины, и становясь на часок черным и блестящим. Но размышления его заходили в тупик. Он просто не успевал найти ответ на свой вопрос, слишком быстро и настойчиво заключало его ласковое, веселое Солнце в свои объятья. И он почти сдался. Почти. Ночью пошел дождь. Невероятный, неудержимый, буйный. Под оркестр грозы он исполнял свой неистовый, бешеный танец до самого утра, хмурого и уставшего. Асфальт воспрял духом и вернулся в состояние самодостаточности и самовлюбленности.Он больше не замечал деревьев, травы и клялся , что больше не поддастся ни на ласки,ни на тепло, ни на объятья. Ни за что!!! Он снова считал серые машины и благоговел перед  застывшими в своей заносчивости и респектабельности небоскребами.