Надежда Антонова – От отца (страница 16)

Света пришла домой заплаканная. В деревне отец на костылях с ампутированной ногой, а ведь говорили ему, что нельзя курить при сахарном диабете. Да что там курить, самогон у соседей все время брал, и она не усмотрела, пропустила, пальцы уже почернели. Ну не могла она вырываться часто из города, а он разве скажет. Здесь свекор то ли выправится после инсульта, то ли так останется. Медики вроде говорят, что после ишемических выправляются, но кто его знает, возраст. Хотя до туалета сам начал ползать, в судно пару раз сходил и перестал, пустое стоит.

Из кухни вышел Юра, отнял пакет и сумку, взял лицо в ладони, подул на глаза. На Свету пахнуло мясным: котлеты, наверное, ел.

– Устала? К отцу завтра я пойду.

Света знала, что муж ее любит. Она захватила верхними зубами край губы, повела вниз углами рта, затряслась щеками и заскулила. Юра напрягся, аккуратно сполз руками по Светиным плечам, тихо обнял, начал поглаживать по голове, спине:

– Ну, ну, что ты? Девочка моя, хорошая моя, заичка, ну перестань. Ты устала, устала, да?

Свете вспомнилось, как муж утешал ее во время беременности, а она все время ревела без причины (сейчас-то причина была), как оглаживал горбиком выпирающий живот, выцеловывал венозную сеточку. Она шумно втянула воздух через рот и на выдохе, как будто выталкивая из себя слова, сказала:

– Па-па, он же там один. Как ему теперь в деревне на костылях?

– Сюда перевезем.

– А жить где? С нами?

Юра задумался.

– Ну к отцу поселим, комнаты-то три.

Света перестала плакать и, глядя из-за твердого мужниного плеча на пыльную тумбочку – надо будет вытереть, – спросила:

– А они смогут?

Владлен Викторович повис на костылях – ох, и неприятно они в подмышки тычутся, но ничего, сдюжим – уперся ногой в пол и попытался одной рукой открыть дверь. Протиснулся плечом в щель и начал, кое-как подпрыгивая, выходить во двор. Главное, культю не придавить, ноет еще. Вообще, лучше б левую отняли, правая толчковая. Пальцы, смотри-ка, почернели. Ну почернели, и что? Сразу резать? И Светка тоже, дала увезти, не спросила его даже. Владлен Викторович оперся спиной о стену дома, вытащил костыли из подмышек, ухватился изнутри за нижние перекладины и начал медленно опускаться на край скамьи. Ничего, приноровлюсь. Дрова с углем заготовлены, и ладно. Ох, и дорогие же дрова стали, пятнадцать тысяч за тонну. Это откуда ж такие цены? А без них никак, он ведь до сих пор на паровом отоплении, как потопишь, так и погреешься. Он в прошлом году длинные необрубленные брал, так и то на восемь вышли. Они потом два дня с Юрой их рубили да в сарайку стаскивали. А сейчас-то, с одной ногой, какой из него таскатель. Приедут они, нет, в эти выходные? Хоть бы приехали, а то и не наготовишься с культяпкой этой теперь, и в баню воды не натаскаешь. Света сказала, что обустраивать ему тут будут, центральное отопление чтобы, кабинка душевая дома. Придумала тоже. Там вон бочка стоит, Светка, маленькая, в ней курялась, вот лучше уж бочку ему занести, да. Хотя как теперь колченогому в эту бочку? Огород непричесанный, заброшенный. Листья так и не убрали до конца, малину не обрезали, чеснок озимый не посадили. Деревца не побелены, побелка прошлого года, примерзнуть могут. Картошку, правда, приехали выкопали, и то хорошо. Да что ему эта вода в доме? Из крана кухонного бежит, и на том спасибо. Он здесь еще помнит время, как до колодца ходили. Вот это да. Идешь с ведрышками, вода плещется, весело, хорошо, сила в тебе играет. Да и не так это тяжело, работа женская так-то. У колодца у этого он один раз жиночку свою и застал. Стоит, вся раскраснелась, а этот рядом егозит, ромашку ей в ручку прямо сует и в щечку шутливо чмокает, соловьем что-то выводит, а она и уши развесила, квашня полоротая. Да, был у них первый красавец на деревне, из ссыльных. Хотя он, Владлен, и сам ссыльным побыл в свое время, но чужих жен на глазах у всей деревни не целовал. А ведь мог и не пройти тогда мимо, шушукались бы потом за спиной. Ну, он ждать не стал, хвать ведро полное – она уж их налила и на землю поставила – и окатил обоих. Она скукожилась, в пол глазами уперлась, стоит мокрая вся, на носу капля, с волос течет, платье к телу прилипло, а тот как давай хохотать, заливаться, зубы белые, как и не курил никогда. Отхохотался, повернулся да и пошел. Вот так бы и в жизни тоже повернулся, и ищи его. Он-то, Владлен, другой, он верный, жинку б свою ни на кого не променял. Он ей тогда даже садануть как следует не смог, а не помешало бы. Пришли домой, она ведро полное поставила возле печки – второе налить за всем за этим забыли, так пустым и принесли – и застыла, голову низко опустила, подбородком почти в грудь уперлась. И он не знает, как и что. Плюнуть в ее, дурину, сторону? За косу и пол ею подтереть? Ведь дружно вроде жили, хоть и бездетные, Светка позже появилась, когда и ждать перестали. И так ему тоскливо, так муторно стало. Это что же, он в лагерях сталинских дитем малым оказался и выжил, чтобы его баба по всей деревне славила? И делать ведь нечего. Если не люб больше, то хоть убей ты ее. Налил он себе водки, сел, выпил и вдруг, сам от себя не ожидая и стыдясь так, что хоть в зеркало харкай, заплакал. Да, было дело. Но потом наладилось, заросло; ворот снесли, шахту прикопали, заместо колодца этого треклятого сделали колонку, а потом и Светка народилась, жизнь совсем другая пошла. Приедут, может?

– Папа, даже не мечтай, я тебя на зиму здесь не оставлю. Вот летом все вместе и вернемся, Вадима тебе сюда привезем на каникулы, чтобы ты тут не один.

Владлен Викторович впился пальцами в костыль как в спасательный круг и сбивчивой скороговоркой начал оправдываться:

– А мне здесь все хорошо, все нравится, ничего такого, если один, я давно уж один живу. Что из того, что один? Ты, Света, зачем им дала ногу мне отрезать? Ты бы лучше подумала, как я теперь на очко это деревянное хожу, вот это да. А то я одноногий куда? Но все равно здесь лучше, здесь уж я привык. А в город нет, не поеду. Вы там, как муравьишки, друг на друге топчитесь. Здесь уж закопайте, все равно мне недолго осталось. Зачем возить-то туда-обратно?

Света отмахнулась:

– Опять за свое, даже обсуждать не хочу. Где старый чемодан клетчатый?

Владлен Викторович примял топорщащуюся на колене, залоснившуюся от долгой носки темно-синюю брючную ткань и выложил на стол последний козырь:

– Без Барсика не поеду.

От Топчихи до основной трассы на Барнаул доехали быстро. Повернули и немного погодя встали в пробке, Юрин навигатор показывал ДТП. Закрытый в старой темно-коричневой корзине с откидной крышкой Барсик – крышку крест-накрест перевязали найденной в сарае бечевкой – орал и рывками пытался приподнять переплетенные между собой прутья могучей рыжей головой, просовывая в образовавшуюся щель нос. Света то смотрела на забитую машинами дорогу, то, громко цокая языком, оглядывалась на заднее сиденье и буравила корзину нехорошим взглядом.

– Интересно, он всю дорогу так будет?

Юра едва заметно улыбался, Владлен Викторович смотрел в окно и головы не поворачивал. Конечно, всю дорогу. Взяли свободного кота, в тесноту такую засунули, будешь тут горланить. Владлен Викторович повел рукой и как бы между прочим вытер щеку. Вон Чистюнька, за ней Зимино, а там уж и Чистюньлаг. Сейчас нет его, конечно, даже развалины порастащили, давно в тех краях не был, а так заезжали, и ходил он туда, когда еще на двух ногах стоял. А ведь все детство там и провел. Он сам родом-то не отсюда, а вырасти довелось тут, пуще здешней свеклы пер, здесь и в землю сойти бы, да пока никак. Батька его Виктор Скуратович, сосланный за ведро картошки (он ее бульбой называл и все говорил, что за белорусскую снова сесть готов), с корнем выдерган был из Больших Чучевичей и вместе с семьей послан Сталиным треклятым алтайскую землю буряком засаживать. Да так тут и засел, а потом и глубже свеклы ушел, светлая ему память. Им-то, детям, ничего, для них больше приключение, пока голод по дороге рот свой не раззявил и в одиннадцатом бараке Осип Мандельштам всего за полпайки и кусковой сахар не начал предлагать прочесть «Мы живем, под собою не чуя страны». Но и тогда обошлось, все трое выжили (это уж потом во время санобработки Мандельштам упал на пол и спустя сутки умер в лагерной больнице, один брат Владлена Викторовича по пьяни сгорел, а другого на заводе зашибло), а вот матери с отцом досталось от Йоськи-сапожника – всего лишил, на новом-то месте жизнь лагерно-поселенческая, пока обжились, освоились, сколько здоровья ушло. В кремлевском зале музыка играет, благоухают ландыш и жасмин, а за столом свободу пропивает пахан Советов Йоська Гуталин! Йоська – голова песья, пасть волчья, брюхо вохровское. Увидал бы мертвого его сейчас, застрелил.

Владлен Викторович отвернулся от своего окна, посмотрел между передних кресел на забитую машинами, кое-где уже тронутую белым трассу, похлопал по корзине, в которой томился охрипший от неизвестности кот, шепнул: «Ты не быкуй, не быкуй, куда едем, туда приедем».

Семен Петрович услышал, как в замке поворачивается ключ, и затаился. Вчера приходил Юра – очень на мать похож, стал вежливый, ехидный, чужой, – сказал, что делать нечего, придется уплотнять. И слово ведь какое подобрал! Он ему что, кулак-антисоветчина? Семен Петрович повозмущался, конечно, замахнулся даже, рукой по воздуху посвистел, да только зря ноздри раздувал. А правильно, зачем инвалида спрашивать? Поставил перед фактом, и будет с него, все равно ведь полулежачий, обойдется одной комнатой.