Набиль Куреши – Искал Аллаха – нашел Христа. История бывшего мусульманина (страница 4)

А вот Амми, напротив, всегда была рядом. Казалось, она может и умеет абсолютно все! И готовить нам завтрак, обед и ужин, и чинить одежду, и учить нас акиде. И никогда не устает, никогда не жалуется! Для своего комфорта она установила лишь два правила – но их мы придерживались строго: никаких криков и шума после девяти вечера – и нельзя беспокоить Амми, когда она пьет чай (а чай она пила часто).

Акида – благочестивая исламская вера.

Когда к нам приходили гости, Амми являла собой образец высочайшего гостеприимства. Принимать гостей и служить им она почитала за честь. Дом наш становился чище, чем в день постройки, наша одежда – безукоризненно чиста и выглажена, еды готовилось намного больше, чем гости могли съесть, календарь очищался от всех посторонних дел не только на этот день, но и на следующий, на случай, если кто-то останется ночевать. Но, несмотря на все это, Амми непременно извинялась перед гостями за скудость стола и за наш неаккуратный вид. Мы не удивлялись: это была часть церемонии. Гости – так же ритуально – заверяли Амми, что подобного угощения никогда еще не пробовали, что такой чистоты не видано и в домах небесных, а о таких опрятных и благовоспитанных детях, как мы, можно только мечтать. Так все оставались довольны: гости – тем, что их приняли с подобающим почтением, Амми – тем, что ее расхвалили до небес, а мы – просто тем, что нас упоминают в беседе взрослых.

Некоторые родные и друзья гостили у нас по несколько месяцев. Гостеприимство Амми, как и ее дипломатичность, были неистощимы. Когда я вспоминаю тех, кто гостил у нас, первыми приходят на ум Нани-Амми и ее старшая сестра, которую мы звали Мама. Мама была чудесная женщина, маленькая и хрупкая, но со звонким заразительным смехом и огромным сердцем. Она всегда готова была играть со мной в настольные игры – и не только проявляла бесконечное терпение к трехлетнему мальчугану, но и готова была отвернуться, когда мне хотелось сжульничать.

В день этого происшествия Мама была у нас. Они с Амми сидели наверху, а я внизу катал игрушечные машинки, которые купила мне Амми, чтобы я не приставал к ней с просьбами: «Купи! Купи!» при каждом походе в магазин. С Баджи, моей старшей сестрой, мы отлично ладили. Сначала она играла со мной в машинки, потом я с ней в ее коллекцию «Моих Маленьких Пони». Она сама выбирала себе машинки, я – сам себе лошадок. Лошадок я выбирал наугад, а потом старался убедить Баджи, что моя – самая лучшая. А Баджи всегда выбирала «Ламборджини», и я убеждал ее, что мой «Понтиак» лучше.

Баджи уже наигралась в машинки и пошла за своими пони, а я еще катал свой «Понтиак» по полу и между кушетками. Подняв глаза, я увидел открытое окно – из тех, у которых рамы поднимаются вверх. Почему-то мне пришло в голову, что сейчас самое время устроить «Понтиаку» аварию. Я прокатил машинку по подоконнику и с размаху врезался ею в оконную раму!

Как упало окно, я даже не помню. Помню только острую боль, поток крови и то, как, громко рыдая, зову Амми. И помню, что случилось дальше.

Когда Амми прибежала вниз и увидела, что случилось, то в первый миг едва не разрыдалась сама, но быстро овладела собой. Она была женой моряка – а значит, умела играть роль не только матери, но и отца, и понимала, что сейчас не время для слез. Вместо этого, препоручив свой страх Аллаху, она начала действовать.

Она подняла окно, обернула мою руку полотенцем и торопливо надела бурку. Препоручив Баджи заботам Мамы, Амми отнесла меня в машину и повезла в клинику. Всю дорогу она читала дуа. Какие-то молитвы брала из Корана, какие-то из хадисов, которые помнила наизусть, в каких-то импровизировала сама. Она полностью положилась на волю Аллаха – и это придало ей сил, укрепило решимость и помогло преодолеть страх.

Дуа – мусульманские молитвы, читаемые по особым случаям, в отличие от намаза – обязательной ритуальной молитвы. Их принято читать наизусть, но можно и импровизировать.

Наконец мы прибыли в клинику, и здесь мне пришлось узнать, каково это – когда тебе накладывают швы. Доктор хотел отослать Амми из кабинета, чтобы она этого не видела, но я вцепился в нее и не давал ей уйти. Пока мне зашивали руку, Амми молилась вслух, не обращая внимания на вопросительные взгляды врачей и медсестер. В те годы мусульмане в Америке встречались не слишком часто; что уж говорить о мусульманке – жене служащего ВМФ США, в бурке и молящейся вслух на арабском и урду!

Это чтение молитв, спокойное и решительное, эта готовность полностью положиться на Аллаха, невзирая ни на отчаянный плач ребенка, ни на недоуменные и осуждающие взгляды окружающих, стало для меня свидетельством веры, которое я не мог забыть никогда. В детстве мать научила меня многим дуа из Корана и хадисов, и все их я хранил в сердце своем, ибо знал их силу. Я видел, как эти молитвы укрепили ее в минуту страха и нужды; и это воспоминание оставило на мне след куда более глубокий, чем любые телесные шрамы.

3. Община четверых

Подрастая, я начал ощущать, что и моя семья, и я сам как-то плохо сходимся с окружающими. Мысли об этом всегда меня угнетали. Если не считать исламского традиционализма, жизнь моя – мультфильмы 1980-х, пластмассовые игрушки, шалости и капризы – ничем не отличалась от жизни других мальчишек. К сожалению, люди боятся того, чего не знают; мое мусульманское наследие пугало и отталкивало многих ребят, которые могли бы со мной подружиться, и их родных. Мне было очень одиноко.

Не помогало делу и то, что из-за службы отца во флоте нашей семье приходилось постоянно переезжать. У нас просто не было времени где-то пустить корни. Большая часть моих ранних воспоминаний – это переезды, прощания со старыми домами, знакомство с новыми. И все же эти воспоминания мне дороги. Ясно помню, например, как мы покидали Вирджинию.

Помню, как чужие люди выносят нашу мебель, а я стою на пороге и реву. Я безутешно плакал, не понимая, кто эти люди, почему они хозяйничают у нас в доме и чем я такое заслужил. Однако Амми была рядом, всегда готовая меня утешить. Порой она смеялась и подшучивала надо мной – например, когда я испугался, что больше не увижу свой детский стульчик. Но помню я и ее ласки, и нежные утешения.

– Кья бат хай? – спрашивала она, сжав мое лицо в ладонях и привлекая меня к себе. – Кья бат хай, мера бейта? – «Что случилось, сын мой?»

– Стульчик унесли! Мой стульчик с земляничками!

– Ну-ну, неужели стульчик для тебя важнее Амми? Ведь я здесь, с тобой. И Абба здесь, и Баджи. Аллах дал тебе все! Чего же тебе не хватает, Биллу?

«Биллу» было мое детское прозвище: так меня называли только родители, и только когда хотели выразить свою любовь. Редко они говорили напрямик: «Я люблю тебя»; для традиционного пакистанского слуха это звучит слишком откровенно. Любовь для пакистанца выражается не в словах, а в делах; родители выражают любовь тем, что заботятся о детях, дети – тем, что слушаются родителей.

Мое мусульманское наследие пугало и отталкивало многих ребят, которые могли бы со мной подружиться, и их родных. Мне было очень одиноко

Мысль, что в послушании выражается любовь – одна из причин того, почему послушание так важно для мусульманской культуры. Когда я был подростком, Амми не раз упрекала меня: «Толку говорить, будто ты меня любишь, если ты не делаешь того, о чем я говорю?» И много позже, размышляя о том, чтобы последовать за Иисусом, я понимал, что собираюсь совершить акт величайшего и страшнейшего непослушания. Отец и мать не просто почувствуют себя преданными; я разобью им сердце.

Но в безмятежные четыре года семейные ссоры и разбитые сердца были еще очень от меня далеки, и хотел я лишь одного – получить обратно свой стульчик с земляничками.

Когда вещи упаковали, и все было готово к путешествию, Абба собрал всех нас и сказал:

– Давайте помолимся.

Подражая Аббе и Амми, я сложил ручонки перед собой. Все мы молча помолились о том, чтобы Аллах охранил и сберег нас в пути.

Наконец мы приехали на новое место жительства. Это был город Данун в Шотландии; там располагалась военно-морская база, на которую направили отца. Оглядываясь назад, думаю, что Данун стал моим первым настоящим домом. Правда, я не завел там друзей – ни в школе, ни по соседству, да и стульчик с земляничками не пережил переезда. Но в те годы я научился по-настоящему любить свою семью и верить в Бога. У меня были Амми, Абба и Баджи – и ничего больше мне было не нужно.

4. Совершенная книга

Ко времени переезда в Шотландию я еще не слишком хорошо знал английский. Дома мы всегда говорили на урду, а когда начали учиться читать и писать – прежде всего выучили арабский шрифт. Причина была проста: Коран написан по-арабски, а нам с Баджи требовалось прежде всего научиться читать Коран и выучить его наизусть.

Мусульмане верят, что Аллах через архангела Джибриля продиктовал Коран пророку Мухаммаду буквально, слово за словом. Следовательно, Коран боговдохновенен не только на уровне смыслов и значений, но и на уровне слов. Поэтому мусульмане считают, что перевести Коран невозможно. Переложения Корана на другие языки – скорее пересказы или истолкования; но истинный Коран только один, и написан он по-арабски.

Поэтому для мусульман так важно верить, что Коран неизменен, что в нем не менялось ни одно слово, ни одна точка. Имамы и учителя постоянно повторяют, что Коран дошел до нас в совершенно неизменном виде, точно таким же, каким Мухаммад услышал его от Джибриля и продиктовал писцам. Разумеется, Мухаммад ни в коем случае не «сочинял» и не «составлял» Коран: он стал лишь орудием откровения и донес его до нас точно в таком виде, как получил, без всяких изменений. Случись Мухаммаду или писцам хоть что-то изменить – Коран был бы для нас навеки потерян. Однако о такой порче слов и помыслить невозможно. Никто не сомневается в том, что Коран передан нам верно, и каждое слово в нем совершенно.