Н. Константинов – Всемирный следопыт, 1931 №05 цвет (страница 20)
— Нельзя иначе. Мне некогда дохлой акулой качаться под берегом. А что скажут рыбаки колхозники? Я — представительница завода, ударница…
И тужится и тянет. Рыбный конвейер на ходу. Начнается он на донских приводьях, а упирается в завод.
Нам с товарищами захотелось до конца проследить рыбью участь и мы перебрались на водак. В сторону раздались приземистые осочные пущи. Грузно бороздя реку, тянулись водаки. В воздухе повисли густые рыбные запахи.
В нескольких метрах от нас на соседнем водаке сидел пожилой рыбак. Он был хмур и глядел в сторону. Несмотря на это, мы рискнули спросить его:
— А в море вы ходите?
Рыбак словно ожидал вопроса и, не повертывая головы, густо отрезал.
— Амба! Больше в море не хожу.
— Что так? — как назойливые комары кружились мы над ним. Он еще раз отмахнулся.
— А вот так! Повидай с мое, на реку не вылезешь.
— Что же — пришлось много испытать? — не унимались мы.
Рыбак, видимо не ожидавший подобной назойливости, повернул к нам злые, лезвиями поблескивающие глаза. Внезапно он вытянул руки и, шевеля пальцами, крикнул:
— А это видел?
Он хотел, очевидно, отвязаться от нас, поразить, убить на месте. Его руки были изуродованы. На некоторых пальцах нехватало верхних фаланг и ногтей. Культяшки были изогнуты, сморщены, обезображены багровыми наростами. Зрелище это было не из приятных. Но рыбак выдал свою тайну и теперь мы знали, что он вынужден будет договорить. Так и вышло. Помолчав в сердцах минуты две, он глухо начал.
— Осенью на баркасе повезли мы хлеб в Таганрог. А тут поднялась заваруха. Небо в море, а море в небо. Понесло нас к косе — верная смерть! Бросили мы два якоря, судно на бок. Ну а ветер так и заворачивает и волна пошла через верх. А нас шестеро живых. Поползли мы на мачту — мачты наледью покрылись. Руки неймут. Из-за пазухи последняя душа вылетает. Уж сколько мы висели — не упомнить. Только подошел пароход. Стали нас сымать. А двое так и приросли намертво к мачтам. Ну и я вот… — махнул он рукой и снова хмуро отвернулся в сторону.
Долгие годы смотрит рыбак в этот свой осенний день и тяжелая смертная дума роет ему на лбу глубокую борозду. Больше мы не мешали рыбаку и его угрюмому одиночеству.
А впереди уже зашагала к реке длинная эстакада холодильника.
Рыбий прок
У деревянного помоста, выдвинутого в реку, рыбе вторая пересадка. Здесь же она навсегда прощается с Доном. Небольшим бреднем ее выгребают из поместительного брюха водака. А с помоста двое рабочих сетчатыми черпаками перегружают рыбу в ящики.
Тучно, увесисто ложится шевелящаяся масса. Ополоумевшие судаки жадно ищут ртами воды. Упругой судорогой выметываются из ящиков лещи, пляшут по помосту в смертельной лихорадке, лезут под каблуки, путаются под колесами платформы. На помосте — слизь, чешуя. Удушье запахов развеивается вольным донским ветерком.
Надсадно прощается живность с родными местами. Не хочется юрким подводным гулякам лечь в ящики с замирающим рыбным товаром. Но парень-грузчик, деловито оглядывая приемку, по-хозяйски поясняет:
— Красные зябры — пойдет у холодильник, а белые зябры — та за другую цену.
По эстакаде — двухколейный путь. Одна за другой катятся платформы с ящиками, подгоняемые конвейерным канатом. У перегиба береговины — ступень. Здесь скачок на подъемнике и весы. День и ночь ползут хлопотливые вагонетки, — без подгонки, без усилий, к точным своим целям. Восемьдесят тысяч кило в сутки подвозят эти безлюдные, неуправляемые поезда. Для рыбы это тоже новость и начало получила эта новость в 1928 году. Пятилетка поставила на карте СССР в устье Дона крошечную рыбку — черный этот значок вырос в холодильник. Рыба может гордиться проявленной о ней заботой. Она не залежится, не испортится. Ей — обмытой, еще владеющей хвостом и плавниками, предоставляется даже право выбора: замерзнуть по-мокрому или по-сухому.
В камерах холодильника — север. Его надышали дизеля, два компрессора и генератор. Дыхание их — аммиак, в камеры тянутся длинные и путаные петли труб. Из них выкачивают воздух, потом пускают туда жидкий аммиак, который, испаряясь в газ, дает сильное охлаждение. И оттого еще в механической на компрессорах и рычагах бело-молочная наледь.
— Товарищи! воротники застегните! Потому у нас тут январь, — замечает наш провожатый.
Наскоро забортовываемся. Плотно-пригнанная дверь бережет драгоценный мороз. Еще два шага — и мы проделываем головокружительное путешестиве из донского тридцатиградусного июня в пятнадцатиградусный мороз.
В первую минуту воздух кажется жидким — студеной родниковой водой наливает он легкие. В камере холодно и сыро. Слышен шум дождя. Вдоль бетонной стены переплет труб, делающих мороз. В стене широкий конвейер. Он сплетен из поперечных трубок. На них двусторонние крючки.
Медленно подвигается конвейер. Пока очередная трубка обходит поворотный валик, рабочие привешивают на ее крючках целую занавесь из рыбы. В ту же минуту из отверстий в трубочке на рыбу обрушивается ливень рассола. Ряд за рядом уходит рыба под ледяные души, в холод, в январь.
Два часа длится путешествие до противоположного конца стены. Там рыбу снимают. И то, что недавно трепетало в дугообрахных конвульсиях, черствыми деревяшками летит теперь по скользкому полу в упаковочную.
Рядом с мокрой — сухая камера. Здесь трубы сплетены в многоэтажные полки. Они обросли белым пушистым мехом инея. На железных листах по полкам коченеют рыбьи содружества: карпы, сельди, лещи, судаки, а на полу непомерные вытянулись белуги. Здесь — ледяной грот, тишина, глухая зима. А помнится, что совсем недавно плавился на солнце Дон, суматошилась рыба и цвела пойма.
В упаковочной пахнет липой, лубком, рогожей. Восемьдесят тысяч кило в сутки заряжается морозом, а за путину — три с четвертью миллиона.
Родной брат холодильника — рыбзавод Азчергосрыбтреста. В путину они оба работают день и ночь. К июню рыбзавод хиреет. А весной…
— Помещение, уже не говорю, вот навес забит отказа, деревянный настил битком, на двор — двора не хватает, — изнемогая в жестах рассказывал нам маленький человек о производственных бедах. — Сто пятьдесят тысяч кило в сутки одной парной пропускаем! — с ужасом чеканил он цифры.
И цифры вырастали в огромные вороха рыбы, недоступые нашему воображению. В бесформенных пирамидах — пучеглазые и усатые головы, красные, стальные, сизые плавники, вздувшиеся, икряные брюха, мощные хвосты, зубатые пасти…
А маленький товарищ вьется:
— Ванны! Пожалуйста! Слой льда, слой соли и сельдь — получается узлук.
Узлук — это засол. Смотрим на рождение знакомки. В цеху сорок четыре ванны. Не ванны — огромные погреба. Тут же укладка. Над открытыми боченками — песни и смех рыбниц.
— Есть такая рыбка чехонь, — упоенно продолжает наш проводник. — Ничего особенного: рыбка как рыбка, — пренебрежительно жмет он маленькими плечами, — а между прочим ее чешуя идет на искусственный жемчуг. Вот!
Смотрим на чехонь. Действительно: рыбка как рыбка. И даже ободранная. Но после копченья она пахнет вкусно.
Проходим мимо ящиков с какими-то невзрачными кусками.
— Что это?
— Это же галаган — икра. Раньше выбрасывали, а теперь идет на экспорт, — режет о достижениях маленький человек. — Вам хочется посмотреть на другую икру? — лукаво разжигает он наше любопытство. — Идемте же к другой икре.
И вот она — заветная синяя бочка! Водитель наш издевается: он прищелкивает языком, слюнявит губы, закатывает глаза. Потом он, как футляр с драгоценным колье, раскрывает банку. И там, под вощанкой, стогом — паюсная…
Конец рыбному конвейеру. Мы поеживаемся и спешим наружу погреться на солнышке.
проф. Г. Шенберг
«Наутилус» Вилькинса
Нынешним летом известный австрийский полярный исследователь и спортсмен — капитан Губерт Вилькинс (Hubert Wilkins) предпринимает в специально для этого выстроенной подводной лодке экспедицию через Северное Полярное море из Америки к Берингову проливу под полярным ледяным покровом. Путь экспедиции намечен из Нью-Йорка с заездом в Лондон и Шпицберген под полюсом к берегам Аляски (см. карту ниже). Экспедиция, к которой Вилькинс серьезно готовится уже несколько лет, непосвященным, знакомым только с ужасами полярных льдов, покажется, вероятно, сумасбродной затеей, не имеющей никаких шансов на успех. Попытаемся объективно выяснить экономичесикую значимость и шансы на успех этой единственной в своем роде экспедиции.
Кто такой Вилькинс
Что экспедиция эта не легковесная спортсменская авантюра, говорит прежде всего авторитетное имя самого Вилькинса, одного из самых неутомимых полярных исследователей, имя которого может быть поставлено рядом с именами Нансена, Амундсена и др.
В Антарктике (Южном Полярном Континенте) Вилькинс работает уже с 1920 года. Здесь он предпринял ряд экспедиций и полетов на аэроплане, благодаря которым значительно изменились и пополнены были карты Антарктики в районе Земли Грахама. Между прочим ему удалось выяснить, что Земля Грахама, которая принималась за большой полуостров Антарктики, в действительности представляет собой архипелаг осторовов. Вилькинс также исследовал остров Петра I и Землю Александра I, открытые 100 лет тому назад русской экспедицией адмирала Беллинсхаузена и с тех пор никем не посещенные. Главные открытия Вилькинса были сделаны в зимы 1928/29 и 1929/30 гг.