Мюррей Ротбард – «Анатомия государства» и другие эссе (страница 18)

Приведем пример: многовековая оккупация и жестокое угнетение Англией ирландского народа. Если бы в 1900 году мы взглянули на положение дел в Ирландии и рассмотрели вопрос о бедности ирландского народа, мы должны были бы сказать: бедность можно улучшить, если англичане уйдут и отменят свои земельные монополии, но окончательное устранение бедности в Ирландии при самых благоприятных условиях потребует времени и будет зависеть от действия экономических законов. Но цель – положить конец английскому угнетению – могла бы быть достигнута мгновенным действием по воле людей: англичане просто могли бы решить уйти из страны. Дело не в том, что такие решения, разумеется, не принимаются мгновенно; дело в том, что сама проблема – это несправедливость, которую организовало и навязало английское правительство – виновник несправедливости. В области справедливости воля человека – это всё; человек может сдвинуть горы, если только он так решит. Страсть к мгновенной справедливости – короче говоря, радикальная страсть – поэтому не является утопией в отличие от желания мгновенно покончить с бедностью или мгновенно превратить всех в концертирующих пианистов. Ведь мгновенная справедливость достижима, если этого захочет достаточное число людей.

Истинная страсть к справедливости должна быть радикальной – короче говоря, она должна по крайней мере желать достичь своих целей радикально и мгновенно. Президент-основатель Фонда экономического образования Леонард Рид очень метко выразил этот радикальный дух, когда написал памфлет «Я бы нажал на кнопку». Проблема заключалась в том, что делать с сетью регулирования цен и заработной платы, которую в то время навязывало экономике Управление по администрированию цен. Большинство экономических либералов робко или «реалистично» выступали за ту или иную форму постепенного или поэтапного дерегулирования; в тот момент мистер Рид занял однозначную и радикальную принципиальную позицию: «Если бы на этой трибуне была кнопка, – начал он свое обращение, – нажатие которой мгновенно отменило бы все механизмы контроля над заработной платой и ценами, я бы положил на нее палец и нажал!»[79] Итак, истинный тест на радикальность духа – это тест на нажатие кнопки: если бы мы могли нажать кнопку для мгновенной отмены несправедливых посягательств на свободу, мы бы это сделали? Если бы мы этого не сделали, мы вряд ли могли бы называть себя либертарианцами, и большинство из нас сделало бы это только в том случае, если бы в первую очередь руководствовалось страстью к справедливости.

Таким образом, настоящий либертарианец является во всех смыслах этого слова «аболиционистом»; он, если бы мог, мгновенно отменил бы все посягательства на свободу, будь то, в оригинальном понимании этого термина, рабство или другие многочисленные случаи государственного угнетения. Он бы, по словам другого либертарианца в аналогичной связи, «натер мозоль на большом пальце, нажимая на эту кнопку!». Либертарианец поневоле должен быть «кнопкодавом» и «аболиционистом». Им движет справедливость, и он не может поддаться аморально-утилитаристским мольбам о том, чтобы справедливость не наступала до тех пор, пока преступники не получат «компенсацию». Поэтому, когда в начале XIX века возникло великое движение аболиционистов, сразу же раздались голоса умеренных, утверждавших, что отмена рабства будет справедливой только в том случае, если рабовладельцам будет выплачена финансовая компенсация за их потери. Короче говоря, после столетий угнетения и эксплуатации рабовладельцы должны были быть еще больше вознаграждены солидной суммой, выбитой силой из массы невинных налогоплательщиков! Наиболее метко это предложение прокомментировал английский философский радикал Бенджамин Пирсон, заметивший, что, по его мнению, именно рабы должны были получить компенсацию; очевидно, что было бы справедливо, чтобы эта компенсация выплачивалась только самими рабовладельцами[80].

Антилибертарианцы и вообще антирадикалы характерно заявляют, что такой «аболиционизм» «нереалистичен»; выдвигая такое обвинение, они безнадежно путают желаемую цель со стратегической оценкой вероятного результата. В принципе, крайне важно не смешивать стратегические оценки с выработкой желаемых целей. Сначала необходимо сформулировать цели, которые в данном случае будут заключаться в немедленной отмене рабства или любого другого государственного угнетения, которое мы рассматриваем. И сначала мы должны сформулировать эти цели без учета вероятности их достижения. Либертарианские цели «реалистичны» в том смысле, что они могут быть достигнуты, если достаточное количество людей согласится с их желательностью, и что, будучи достигнутыми, они приведут к гораздо лучшему миру. «Реалистичность» цели может быть оспорена только критикой самой цели, а не проблемой того, как ее достичь. Затем, после того как мы определились с целью, перед нами встает совершенно отдельный стратегический вопрос о том, как достичь этой цели как можно быстрее, как создать движение для ее достижения и т. д. Таким образом, Уильям Ллойд Гаррисон не был «нереалистичен», когда в 1830-х годах поднял славный штандарт немедленной эмансипации рабов. Его цель была правильной, а его стратегический реализм заключался в том, что он не ожидал быстрого достижения своей цели. Или как сам Гаррисон провел это различение:

«Сколько бы мы ни призывали к немедленной отмене рабства, в конечном итоге, увы, это будет постепенная отмена. Мы никогда не говорили, что рабство будет уничтожено одним махом, но мы всегда будем настаивать, что оно должно быть уничтожено одним махом»[81].

На самом деле, в стратегическом плане, поднятие знамени чистого и радикального принципа – это самый быстрый путь к достижению радикальных целей. Ведь если чистая цель никогда не выдвигается на первый план, то и импульс для движения к ней никогда не возникнет. Если бы аболиционисты не подняли шум и крик тридцатью годами ранее, рабство так и не было бы отменено; и, как выяснилось, отмена произошла практически одним махом, а не постепенно или с компенсацией[82]. Но превыше требований стратегии стоят веления справедливости. В своей знаменитой редакционной статье, открывшей журнал «The Liberator» в начале 1831 года, Уильям Ллойд Гаррисон раскаялся в том, что ранее принял доктрину постепенного упразднения рабства:

«Я пользуюсь этой возможностью, чтобы полностью и безоговорочно отречься от своих слов и тем самым публично попросить прощения у моего Бога, моей страны и моих братьев, бедных рабов, за то, что я высказал мнение, столь полное робости, несправедливости и абсурда».

Когда Гаррисона упрекнули в привычной суровости и горячности его языка, он ответил: «Я должен быть весь в огне, потому что вокруг меня горы льда, которые нужно растопить». Именно этот дух должен отличать человека, по-настоящему преданного делу свободы[83].