Mythic Coder – Том 1 поступление и первая арена (страница 1)
Mythic Coder
Том 1 поступление и первая арена
ПРОЛОГ. Клеймо, которое дышит
Он внезапно очнулся протирая глаза пальцами в голове шум, а кругом было лишь все белое словно плотный туман. Белое было не светом – белое было веществом, густым, как молоко, но сухим, как мел. Никаких стен, никакого угла, ни тени от собственного тела. Только холод. Не зимний, не воздушный – металлический, как если бы его положили на огромный лист стали и забыли забрать.
Первым пришло ощущение кожи. На груди зудело так, будто под ней застряла крупная песчинка, а он не мог её выковырять. Он поднял ладонь – пальцы слушались с задержкой, как после долгого сна, – и коснулся центра груди. Кожа под подушечками была горячее остального тела, шершавой полосой, будто ожог успел подсохнуть и теперь требовал внимания. Зуд толкался изнутри ритмом: тук… тук… тук… не сердце, нет, сердце билось отдельно, где-то глубже, испуганно и быстро. Этот ритм был чужим, настойчивым, как стук в дверь, которой нет.
Илья. Имя всплыло, как пузырь из мутной воды, и тут же попыталось лопнуть. Он вцепился в него мыслью, как ногтями в край стола. Илья… дальше должно быть что-то ещё. Фамилия? Город? Лица? Память поскрипывала, будто её пересыпали пеплом: тронешь – и она рассыпается серым, оставляя пустые отпечатки. Он попытался вспомнить хоть одну картинку – кухня, телефон, дорога, чья-то улыбка – и получил только шум, как в ушах после громкого концерта.
Он вдохнул. Воздух был чистым до бессмысленности, без запаха. Ни пыли, ни сырости, ни тела, ни мира. И всё равно где-то далеко, за пределами этого белого, слышался низкий рев – не голос и не машина, а будто под полом жил зверь, и этот зверь ворочался во сне. Рев приходил волнами: глухо… тянуще… и исчезал, оставляя после себя дрожь в костях.
Илья попытался сесть и понял, что уже сидит. Попытался встать – и поднялся, будто белое само подхватило его и поставило. Он посмотрел на себя. На нём были простые штаны грубой ткани, широкие, без ремня, и такая же простая рубашка, распахнутая, не застёгнутая. Под рубашкой – голая кожа. Он машинально провёл рукой ниже живота и с неприятной ясностью понял: трусов нет. Ни резинки, ни ткани, ничего. Ощущение было не стыдным – стыд требует свидетеля, – а мерзко-уязвимым, как будто его лишили последнего слоя защиты и оставили так нарочно.
Кто-то раздел его. А потом одел. Не ради удобства – ради отметки, ради проверки, ради того, чтобы он чувствовал себя вещью. Эта мысль пришла спокойно, как чужая, и именно от этого стало страшнее. Илья дернул рубашку на груди, пытаясь прикрыться, и ткань послушно легла, холодная на коже. Зуд под ней не утих. Он даже усилился, словно ожог услышал движение и обрадовался. Тук… тук… тук…
Он попытался рассмотреть метку, но белое вокруг отражало всё одинаково, не давая ни контраста, ни тени. Он расстегнул воображаемые пуговицы – их и так не было застёгнуто – и раздвинул рубашку шире. На груди, чуть выше середины, темнела неровная, свежая полоса ожога, будто к коже приложили горячий знак. Края были красные, подсохшие, внутри – странно чистое пятно, как если бы кожа там была выжжена до другой, новой поверхности. Оттуда и шёл ритм. Не мигая, он смотрел на это и ловил микропаузы в себе: страх – вдох – злость – снова вдох.
– Что за… – голос получился хриплым, чужим, словно он давно не говорил.
Белое не ответило. Но где-то под "полом"снова взревело, и в этот раз рев был ближе, будто зверь услышал его голос. Илья сжал пальцы в кулак, ощутил, как ногти впиваются в ладонь, и это помогло убедиться: он настоящий, не сон. Слишком холодно для сна. Слишком отчётливо зудит ожог. Слишком ясно ощущается ткань штанов на голой коже и голая кожа там, где должна быть привычная защита.
Он сделал шаг – и белое не сопротивлялось, но и не приближало. Шаг ничего не менял. Как будто он шёл по месту. Ему захотелось закричать, просто чтобы услышать эхо, доказательство пространства, но он проглотил крик. В горле пересохло, а внутри ритм метки продолжал стучать, задавая свой темп, как метроном чужой воли.
Илья снова попробовал копнуть память, глубже, с нажимом. "Кто я? Где я был?"В голове поднялся густой шум, и среди него мелькнуло ощущение – не картинка, а вкус: горький, как пепел на языке. Он вздрогнул и отступил назад, хотя назад здесь не существовало.
– Илья… – повторил он вслух, будто закрепляя себя в мире.
Белое молчало. Только холод металла под кожей, только зудящий ожог, который дышал и стучал изнутри, и далёкий рев, словно под этой пустотой кто-то терпеливо ждал, когда он наконец поймёт, что проснулся не в спасении, а в начале.
Он так и стоял, распахнув рубашку, ловя глазами ожог, будто взглядом мог заставить его объясниться. Ритм под кожей ускорился, и вместе с ним белая пустота вдруг дрогнула, как тонкая ткань на сквозняке. Холод, который был везде, собрался в одну точку – в его грудь, в метку, и там же вспыхнуло тепло: коротко, больно, словно раскалённую монету прижали изнутри.
Свет… если это вообще был свет… начал гаснуть. Не темнеть, как в комнате, а именно сворачиваться, будто кто-то закрывал глаза миру. Белое стало сереть, потом уходить в свинцовую дымку, и на этом фоне ожог наконец приобрёл контраст. Края метки потемнели, внутри будто проступили тонкие линии – сначала хаотичные, как трещины на стекле, потом собранные в угловатые штрихи. Они жили, эти штрихи: вытекали, снова слипались, пока не сложились в буквы.
Илья не знал языка. Не помнил даже, какой он должен знать. Но смысл встал в голове сам, как удар в солнечное сплетение: первокурсник-корм. Не "первый курс"и не "ученик"– именно корм, то, что кидают, чтобы кто-то вырос сильнее.
– Нет… – выдохнул он, и слово вышло рваным.
Метка ответила пульсом, тёплой болью, как живое сердце, пересаженное под кожу. Тук… тук… тук… и каждое "тук"несло то же самое: ты уже записан. Ты уже числишься.
Рядом, буквально в шаге, которого он не видел, раздался смех. Не громкий, не злой – усталый, сиплый, как кашель человека, который давно перестал удивляться. Этот смех звучал так, будто его владелец слышал подобный приговор тысячу раз и каждый раз не находил сил даже на сочувствие.
– Ха… – протянул голос, и в нём было что-то мужское, ещё молодое, но изношенное. – Ну здравствуй, корм.
Илья резко обернулся. Белёсая мгла вокруг не дала ни силуэта, ни лица, только ощущение чужого присутствия – как тепло другого тела в темноте. От этого стало ещё хуже: значит, он здесь не один. Значит, это не его личный кошмар. Это процедура.
– Кто ты? – спросил Илья и сам услышал, как дрожит голос. Он попытался выпрямиться, сделать его ровнее, но рубашка на голой коже напомнила, то нелепой уязвимости.
– А какая разница, – ответил голос с тем же тихим смешком. – Имя тут мало что стоит. У тебя вот теперь имя есть получше.
Боль под меткой стала гуще, теплее, будто кто-то под кожей раздувал уголь. Илья машинально прижал ладонь к ожогу, пытаясь заглушить, но ритм не сбился, наоборот – будто радовался прикосновению. Он почувствовал собственную кожу, шероховатость выжженных линий и понял: это не нарисовано. Это в нём.
"Статистика". Слово всплыло само, холодное и взрослое. Таблица, отчёт, график выживаемости, где он – не человек, а строка. Первокурсник-корм: единица расходника.
– Это… что, какая-то академия? – выдавил он, цепляясь за мысль, что всё это можно объяснить: секта, эксперимент, больница, что угодно.
Смех рядом стал короче.
– Умный, – сказал голос. – Поздновато, но умный.
Илья сглотнул. В горле всё ещё было сухо, язык будто обсыпан мелом. Он снова посмотрел вниз: буквы на коже дышали лёгким жаром, как татуировка, сделанная огнём. И вместе с жаром в него вливалась ясность – не знание, а приговор, который не требовал перевода.
Он понял, что его уже куда-то внесли. В списки. В распределение. В чью-то ставку, в чей-то план, в чужую игру, где на него уже поставили крестик: пригоден к кормлению.
– Я не… – начал он, но слова рассыпались, как его память. Он не мог сказать "я не согласен", потому что согласия никто не спрашивал.
Рев под невидимым полом снова прокатился волной, и теперь Илья услышал в нём не просто зверя – ожидание. Как будто там, внизу, уже шевелились чьи-то глотки, и его метка стучала им в такт, сообщая: новый корм на подходе.
Белая мгла схлопнулась, как мокрая простыня на лицо, и Илья дёрнулся – не успев даже вдохнуть как следует. В следующий миг под ним уже была лавка: грубое дерево, холодное на бёдрах сквозь тонкую ткань штанов, заноза где-то в шве. Рубашка всё так же висела распахнутой, липла к груди вокруг горячей печати, и от этого он чувствовал себя выставленным напоказ, хотя смотреть было некому – или, хуже, было кому.
Он моргнул. Свет здесь был не белым, а грязно-жёлтым, как в старой мастерской. Ряды лавок уходили в стороны, и на них сидели такие же – новички, разного возраста, с одинаковым выражением лица, когда ещё не придумал, как правильно бояться. Кто-то держал руки на коленях слишком ровно, кто-то теребил рукав, кто-то смотрел в пол так, будто уже нашёл там ответ. Илья опустил взгляд на грудь: клеймо "первокурсник-корм"тянуло теплом, пульсировало глухой болью, как свежий ожог, который не даёт забыть о себе ни на секунду.