Mythic Coder – Сказки, которые нельзя рассказывать детям (страница 1)
Mythic Coder
Сказки, которые нельзя рассказывать детям
Глава 1. Дом правильных детей
Машина остановилась так резко, что Илья чуть стукнулся лбом о ремень безопасности. Ремень хлёстко щёлкнул по футболке, и он машинально потер грудь, глядя в лобовое стекло поверх отцовского плеча. Дом вырастал прямо из серого мартовского неба – слишком ровный, слишком чистый, как картинка в рекламной листовке, которую мама перед сном долго вертела в пальцах.
Стеклянный фасад почти не отражал улицу: вместо нормальных бликов там плавали размазанные, как стертые, силуэты деревьев и людей. На широком крыльце не было ни одной окуренной ступеньки, ни жвачки, ни клочка грязного снега; даже лужа сбоку выглядела аккуратно, как будто её специально положили по линейке. Над дверью висела табличка с ровными буквами: «Центр сопровождения и коррекции детского поведения “Вереск”».
Илья сжал в руках капюшон куртки так сильно, что костяшки побелели.
– Выходим, – сказал отец, глянув на часы. – У нас назначено на десять ноль-ноль.
Голос у него был как всегда спокойный, но Илья слышал в нём то же напряжение, что и дома, когда мама опять звонила в школу. Натянутое спокойствие, из-за которого тарелки на столе дрожали сильнее, чем от грома.
Мама медлила. Она сидела, вцепившись пальцами в ручку дверцы, и смотрела не на Дом, а куда-то чуть сбоку, на пустую детскую площадку за оградой. Качели там не покачивались, хотя ветер был, – просто ржавели на месте.
– Может… – начала она и осеклась.
Отец выдохнул.
– Мы уже обсуждали, – тихо сказал он. – Ты сама видела эту историю с ножницами.
– Я… я знаю.
«История с ножницами» звучала так, будто Илья пытался кого-то зарезать, а не просто швырнул тупые зелёные ножницы в сторону Ваньки, который опять дёрнул за рюкзак. Попал в парту. Учительница заорала так, будто кровь по стенам. А потом был завуч, протокол, разговор. Мама плакала, он молчал. И только Ванька шепнул в коридоре: «Круто кинул».
– Илюш, – мама повернулась к нему, наконец отрывая взгляд от площадки. – Пойдём. Мы… мы просто поговорим. Хорошо?
«Просто поговорим» было их любимым заклинанием. После него всегда оказывалось, что «так больше нельзя» и «надо постараться». И что он – причина того, что у мамы круги под глазами.
Илья пожал плечами и хлопнул дверцей слишком громко. Звук обрезался у стеклянного фасада, как будто его проглотили.
Внутри пахло не Домом, а больницей, только без лекарств. Воздух был слишком прохладным, влажным и не имел ни одного человеческого оттенка. К этому запаху добавлялась еле слышная музыка – не песня, а что-то, похожее на фон из лифта: фортепиано или синтезатор, растянутые, как жвачка, ноты, которые вроде бы и не запоминаются, но в то же время лезут под кожу.
Холл был большой и пустой, настолько чистый, что Илье стало страшно наступать на белый, как свежий снег, пол. Стена слева была полностью стеклянной, за ней виднелся внутренний дворик с аккуратными одинаковыми кустами. Справа тянулся высокий белый ресепшен, за которым сидела девушка в бледно-сером костюме. Её улыбка включилась, как лампочка, когда они подошли.
– Доброе утро, – сказала она слишком звонко. – Вы к нам по записи?
– На десять, – отец шагнул вперёд. – Семья Захаровых. Сын… – он слегка подтолкнул Илью ладонью в плечо, – Илья, возраст 10 лет.
Девушка быстрыми пальцами постучала по клавиатуре. На экране отразились зелёные буквы, но Илья не успел прочесть. Зато успел заметить своё отражение в глянцевой поверхности стойки: растрёпанные тёмные волосы, застиранная зелёная толстовка с динозавром, неудачно торчащий воротник. Он вдруг почувствовал себя грязным пятном в этом белом холле.
– Да, – девушка кивнула. – Вас ждут. Проходите, пожалуйста, присаживайтесь. Августа Викторовна будет через минуту.
Она кивнула на ряд мягких кресел у стены. Кресла были серыми, без пятен и потертостей, слишком аккуратными, чтобы в них кто-то действительно сидел. Мама, будто боясь испачкать обивку, села на самый край, прижимая сумку к коленям. Отец опустился рядом, положив ногу на ногу, и снова посмотрел на часы, хотя минута вряд ли успела пройти.
Илья остался стоять.
Музыка в холле была такая же ровная, как стены. Где-то вдали еле слышно щёлкнула дверь, потом другая. В коридоре мелькнула фигурка – маленький мальчик в ярко-жёлтой футболке, который шёл, держась за руку женщины в белом халате. Они исчезли так быстро, будто их проглотил дом.
– Илюша, присядь, – тихо сказала мама.
– Нормально стою, – буркнул он, не двигаясь.
Отец чуть повернул голову.
– Мы не за этим сюда пришли, – произнёс он, даже не повышая голоса. – Не начинай, пожалуйста.
Илья закатил глаза, но сел, шлёпнувшись в кресло с явным вызовом. Оно приняло форму его тела мягко и тихо, без единого скрипа. Даже кресла здесь были воспитаннее его, подумал он с раздражением.
Дверь слева от ресепшена открылась почти бесшумно. В холл вошла женщина на вид 45 лет в строгом тёмно-синем платье до колен и узком поясе. На фоне белых стен её фигура казалась нарисованной тонким маркером: чёткой и безошибочной. Волосы собраны в аккуратный пучок, ни одной выбившейся пряди. На губах – ровная, как по линейке, улыбка.
– Семья Захаровых? – спросила она, и голос у неё был мягкий, но в нём что-то звенело, как тонкое стекло.
– Да, – отец поднялся. – Это мы.
– Очень рада, что вы нашли время, – сказала женщина, и улыбка стала немного шире, не дотягиваясь до глаз. – Я – Августа Вереск, руководитель Центра. Можете звать меня просто Августа Викторовна.
Она протянула руку, и мама поспешно встала, хотя пальцы у неё заметно дрожали. Августа пожала ей руку коротко, затем отцу. На Илью она посмотрела так, будто изучала какую-то редкую породу – не с отвращением, но и не с теплотой. Просто интерес.
– А это у нас Илья, верно? – теперь улыбка повернулась к нему, как прожектор.
Илья вжал плечи.
– Угу, – буркнул он, глядя куда-то ей на грудь, чтобы не встречаться глазами.
– Илья, – мягко вмешался отец, – отвечай нормально.
– Да, – выдохнул Илья, чуть громче. – Илья.
– Прекрасно, – сказала Августа, и в этом слове не было ни восторга, ни осуждения – просто констатация. – Прошу, пройдём в мой кабинет. Нам нужно спокойно поговорить. – Она посмотрела на Илью. – И тебе тоже, Илья. Здесь тебя никто ругать не будет, хорошо?
«Ну да, конечно», – подумал он. Эту фразу он уже слышал у школьного психолога, у завуча, у классной. После неё всегда начиналось самое неприятное.
Коридор был таким же белым, как холл, только уже. Пол из серого материала не скрипел. По обеим сторонам тянулись двери без табличек – простые, светлые, с одинаковыми ручками. Никому не приходило в голову рисовать на них или хотя бы прислоняться плечом: на них не было ни единой чёрточки. Музыка становилась тише, но не исчезала, как шёпот, который постоянно догоняет.
Кабинет Августы оказался неожиданно тёплым по сравнению с холлом. Пол здесь был деревянным, стены – всё так же светлыми, но на них висели картинки: акварельные рисунки лесов, гор, какой-то сказочной птицы. У окна стоял широкий письменный стол, на котором не было ничего лишнего, только тонкая папка и стеклянная карандашница. Возле стены – диван и два кресла.
– Присаживайтесь, – повторила она уже в третий раз за последние пять минут, и каждое «присаживайтесь» звучало как часть ритуала.
Мама выбрала кресло, отец сел рядом. Илья примостился на край дивана, как будто в любой момент был готов вскочить и убежать.
Августа опустилась в своё кресло напротив. Она не торопилась открывать папку, сначала просто смотрела на них по очереди, словно собирала пазл. Илье стало не по себе: казалось, что она видит его насквозь – не так, как учительница, которая сразу ищет, где он неправ, а как человек, который умеет разбирать игрушки до винтика.
– Итак, – начала она наконец. – Вы к нам по рекомендации школьного психолога, верно?
– Да, – кивнула мама, сжимая ремешок сумки. – Она сказала, что… что у вас хорошие результаты. И что… – голос дрогнул, – что вы помогаете детям, которые… ну… сложные.
– «Сложные», – мягко повторила Августа, чуть наклонив голову. – Хорошее слово. Нам оно нравится больше, чем «плохие» или «испорченные». Сложные дети, сложные подростки. Это наша специализация. – Она повернулась к Илье. – Ты знаешь, почему ты здесь?
– Потому что я всем мешаю, – отозвался он без паузы. – В садик не вернёшься, в интернат не сдашь, остаётся вот это.
Мама судорожно вздохнула.
– Илья!
– Это его формулировка или ваша? – спокойно спросила Августа, чуть приподняв бровь.
Отец поморщился.
– Он… преувеличивает. Как всегда.
– То есть вы ему так не говорили? – уточнила Августа.
– Конечно, нет, – резко сказала мама. – Мы… мы просто… он понимает всё в самом худшем варианте, вот и…
– Это нормально, – Августа сделала пометку в блокноте, который оказался у неё в руках, хотя Илья не заметил, когда она его взяла. – Дети этого возраста часто мыслят максималистски. Или всё хорошо, или всё ужасно. – Она снова повернулась к Илье. – Но мне важно, как ты сам это формулируешь. Попробуешь сказать ещё раз, но своими словами? Без «всем мешаю».
Илья дёрнул ногой. Подошва кроссовка тихонько чиркнула по полу.
– Они считают, что я дерусь, – начал он, чувствуя, как внутри поднимается знакомая горячая волна. – И спорю. И всё такое. – Он махнул рукой. – Типа не уважаю учителей.