Mythic Coder – Искупление сына Одина (страница 14)

Сигмунд медленно провёл взглядом по лицам — сына, вёльвы, Тора, остальных. Он видел, как на их плечах уже лежит невысказанное ожидание: если в походе будет человек, способный вытащить из лап смерти хоть одного, шанс вернуться домом вырастет не только для него самого. И это был аргумент, который в Хассвике понимали даже те, кто громче всех кричал о славе и серебре.

После слов Тора и Астрид над холмом повисла тяжёлая пауза. Ветер шевелил края плащей, хлопал по щитам, но никто не торопился заговорить. Все ждали одного голоса. Сигмунд стоял в центре круга, глядя то на море, то на людей, словно взвешивая на невидимых весах и серебро за чужими стенами, и имена тех, кого могло унести волной.

Наконец он выпрямился и заговорил, не повышая голоса:

— Тор пойдёт в поход с остальными.

Шорох прошёл по кругу, кто-то коротко выдохнул, но ярл поднял ладонь, не давая перебить.

— Но без права отказываться от самой грязной работы, — продолжил он. — На корабле и в лагере. Будешь тянуть вёсла, чистить палубу, таскать воду, делать всё, что скажут. И ещё — лечить раны там, где другие падут.

Он бросил короткий взгляд на Тора, тяжёлый, испытующий.

— Если выдержишь море, холод и удары, — сказал Сигмунд, — тогда сможешь называться воином Хассвика, а не только целителем, которого нам выкинуло на берег. Если нет — вернёшься к корыту и дровам. И никто больше не станет слушать твоих слов о битве.

В этих фразах не было ни угрозы, ни особой благодати. Только рубеж, черта, за которой либо признают, либо спишут в расход, как треснувшее весло. Мужчины вокруг закивали: решение было понятным и жёстким.

У Тора внутри всё на миг провалилось, а потом ударило вверх. Сердце бухнуло в грудь сильнее, чем тогда, когда ледяное море впервые сомкнулось над головой. До этого его жизнь здесь казалась растянутым наказанием — бесконечной верёвкой из дров, хлева и тренировок. Теперь она становилась испытанием с реальной ставкой: либо он выстоит и получит право стоять в строю, либо навсегда останется «мальчишкой с берега», которому позволили потрогать оружие из жалости.

Тинг закончился, люди стали расходиться по склону, спускаясь к деревне. Тор долго не шел за ними. Вечером он стоял на берегу, у самого края, где вода лениво лизала камни. Фьорд был тёмным, тяжёлым, где-то в глубине плескалась рыба, мерцали редкие огни на другом берегу.

Раньше море для него было дорогой к грому и песням, фоном к подвигам асов. Теперь оно тянуло иначе — как путь, на котором решится не судьба богов, а его собственное, смертное «может» или «не сможет».

Он смотрел на чёрную воду и впервые чувствовал зов не как бог к буре, а как человек к своему ещё не написанному пути, за который отвечать придётся не отцу в Асгарде, а тем, чьи лица будут рядом с ним на палубе драккара.

Глава 9. Под парусом северного ветра

В следующие дни причал Хассвика превратился в гудящий муравейник. Мужчины ходили по доскам, как по натянутому канату: одни проверяли борта, простукивая каждую доску кулаком, другие забивали клинья в подозрительные щели, третьи размазывали тёмную, пахнущую дымом и смолой массу по швам, чтобы море не нашло себе ни одной трещины. Драккар постепенно приобретал вид живого существа, готового рвануться в сторону горизонта.

Щиты снимали со стен, подновляли, меняли местами. Потрескавшиеся и покорёженные отправляли к стене, на починку или на дрова, крепкие — вешали вдоль борта, один к одному, словно чешую на спине морского зверя. Краски кое-где обновляли, рисуя заново стёршиеся знаки родов, волчьи головы и руны защиты. Щитовой пояс драккара должен был отпугивать стрелы и вселять страх одним видом, ещё до первого крика.

Кладовщики таскали на борт тяжёлые бочки с водой, гулко перекатывающиеся по настилу, мешки с сушёной рыбой, с ячменём, пару мешков с луком и сушёными травами. В отдельную сторону грузили бочонки пива и немного более крепкого напитка — не для веселья, а чтобы согреваться в самые тяжёлые ночи, когда ветер будет бить в парус, а кости в теле стынут до звона.

Тор вместе с другими юношами тянул верёвки, поднимал тяжести, перетаскивал связки копий, шлемы, мешки с ремнями. Ему поручили натирать оружие жиром, чтобы солёный воздух не взялся чёрной коркой ржавчины. Он сидел на настиле, сжимая в руках мечи и топоры, втирая тёплый жир в сталь, чувствуя знакомый холод металла в пальцах. Каждый раз, когда его ладонь ложилась на рукоять — гладкую, обмотанную кожей, — в груди отзывалась память о Мьёльнире: о тяжести, о гуле молнии, бегущей по древку.

Теперь эта память уже не рвала в стороны. Она жгла, как старый шрам, и только добавляла злой решимости. Если бог, державший молот грома, теперь натирает железо для других и тянет верёвки, значит, он либо сломается, либо станет тем, кто не уступит море ни шагу. Тор сжимал рукояти чуть крепче, чем требовалось, и чувствовал, как к его смертным пальцам понемногу возвращается уверенность, когда-то принадлежавшая только руке бога.

В день отплытия берег был полон, как в ярмарочный час. Женщины, дети, старики стояли вдоль линии воды, теснясь у камней и по скользким доскам причала. Они приносили на причал тёплые накидки, перешитые из старых плащей, последние лепёшки, завёрнутые в тряпки, мешочки с сушёной рыбой — всё, что могло хоть немного согреть и напомнить о доме.

Старые руки тянулись к богам: кто-то шептал имена асов, кто-то звал просто «тех, кто смотрит сверху», клялся, что принесёт жертву, если те вернут мужей и сыновей живыми. Молодые женщины держали детей за плечи, подталкивая ближе к борту, чтобы те запомнили лица уходящих. Над всем этим стоял тихий гул голосов, смешанный с плеском воды и скрипом бортов.

Лив, та самая рыжая девочка, чью ногу Тор когда-то держал в ладонях, протиснулась сквозь взрослых и подбежала к нему у трапа. Лицо её было серьёзным, веснушки собрались на переносице плотным россыпом. Она сунула ему в руку грубую деревянную фигурку дракона — неумело вырезанную, с кривыми зубами и слишком толстой шеей.

— Возьми, — сказала она, глядя прямо. — Тогда море будет знать тебя как друга, а не как врага.

Слова прозвучали так просто, но в них было больше тяжести, чем во многих заклинаниях, что Тор слышал в Асгарде. Он сжал фигурку в ладони и кивнул, не доверяя голосу.

Ингрид стояла чуть поодаль, рядом с невысокой женщиной с такими же серыми глазами — её матерью. Она обняла её крепко, по-детски уткнулась лбом в плечо, задержавшись на миг дольше, чем позволяла себе обычно. Потом словно вспомнила, что на неё смотрят: разжала руки, отступила, выпрямилась, будто отбирая у себя право на мягкость.

— Вернусь, — коротко сказала она. — Щит не уроню.

Мать только кивнула, комком сжав в пальцах край платка.

В глазах многих женщин блестели слёзы, но они держались прямо, подбородок высоко, плечи расправлены. Север не любит тех, кто падает раньше времени: плакать можно, когда станет ясно, кого море вернуло, а кого оставило себе. Сейчас их мужчины должны были уходить под парусом, видя на берегу не сломленных, а тех, ради кого стоит возвращаться.

Когда драккар оттолкнули от причала, вода заскрипела под его днищем, словно недовольный зверь, которого разбудили слишком рано. Канаты соскользнули с кольев, доски причала медленно поплыли назад, и берег, полный людей, начал отступать, превращаясь в пёстрое пятно плащей и щитов.

Мужчины взялись за длинные вёсла. Дерево тяжело легло в ладони, и первый общий рывок прозвучал, как удар барабана. Однообразный звук лопастей, входящих в воду, стал новой песней — глухой, ритмичной, в такт которой двигалось всё тело корабля. Драккар будто ожил, тянулся вперёд, поднимаясь на волнах и мягко проваливаясь между ними.

Тор сел среди гребцов, ближе к середине борта. Древко вёсла сразу показалось ему тяжелее любого оружия, которое он держал в этом теле. Руки протестующе ныло уже после первых взмахов, плечи напряглись, в спине тут же откликнулась знакомая тупая боль. Вёсла требовали не одного рывка, а десятков, сотен, все в одном ритме.

— Раз, — бросил старший гребец на носу. — Два. Раз. Два.

Тор стиснул зубы, стараясь не отставать от опытных моряков. Он вжимал пятки в настил, тянул древко на себя, чувствуя, как под ним дрожит весь корабль. Поначалу движения были сбитыми, то слишком быстрыми, то запаздывающими на полудара, но с каждым взмахом тело начинало подстраиваться под общий такт, как под гул далёкого грома.

Торстейн прошёлся вдоль ряда, между скамьями. Он шёл, держась за стойки, и смотрел, кто сбивается, у кого уже белеют пальцы на весле, у кого ритм сбит дыханием. Его взгляд на миг остановился на Торе — холодный, ожидающий. В этом взгляде читалось простое предсказание: чужак сломается первым.

Тор чувствовал этот взгляд почти физически, как дополнительный груз на плечах. Но когда драккар, тяжело дыша своими вёслами, вышел из узкой глотки фьорда в более открытое море, он всё ещё держал ритм. Руки ныли, мышцы в плечах горели, дыхание рвалось из груди горячими, хриплыми вспышками, но лопасть его вёсла входила в воду вместе со всеми.

Ветер стал резче, волны шире, и драккар качнулся сильнее. Кто-то тихо выругался, перестав на миг попадать в такт, но строй быстро выровнялся. Тор, зажав боль глубже, тянул и толкал, чувствуя, как-то самое море, что когда-то хотело его утопить, теперь поддаётся под напором десятков рук — и среди них были его собственные, смертные, но не сдающиеся.