Мусаб Хасан Юсеф – Сын ХАМАСа (страница 2)

– Заглушить двигатель! Остановить машину! – выкрикнул кто-то на ломаном арабском.

Внезапно из кустов выскочили шестеро израильских солдат, перекрыв проезд. Каждый держал в руках автомат, и каждый целился мне в голову.

К горлу подступила паника. Я остановил машину, заглушил двигатель и бросил ключи в открытое окно.

– Выходи! Выходи!

Не теряя времени, один из солдат рывком распахнул дверь и швырнул меня на пыльную землю. Я едва успел прикрыть голову, прежде чем меня начали бить. Даже если мне удавалось защитить лицо, тяжелые солдатские ботинки мгновенно находили другие цели: ребра, почки, спину, шею, затылок.

Одним рывком двое солдат подняли меня на ноги и потащили к контрольно-пропускному пункту, где за бетонным заграждением заставили встать на колени. Мне завели руки за спину и слишком туго стянули их пластиковой стяжкой с острыми краями. Мне завязали глаза и запихнули в джип, бросив прямо на пол возле заднего сиденья. Как только я задавался вопросом, куда меня везут и как долго там продержат, внутри начинал клокотать страх вперемешку с гневом. Мне едва исполнилось восемнадцать, и до выпускных школьных экзаменов оставалось всего несколько недель. Что теперь со мной будет?

После довольно непродолжительной поездки джип замедлил ход и остановился. Один из солдат вытащил меня наружу и сдернул повязку с глаз. Щурясь на ярком солнечном свете, я понял, что мы приехали на военную базу «Офер». Израильская база «Офер» была одним из крупнейших и наиболее защищенных военных объектов на Западном берегу.

Направившись к главному зданию, мы прошли мимо нескольких танков, накрытых брезентовыми полотнищами. Эти исполинские чудовища всегда притягивали мое внимание, когда я видел их. Накрытые брезентом, они были похожи на огромные высокие скалы.

На входе в здание нас встретил врач, который быстро осмотрел меня, видимо желая убедиться, что я буду в состоянии выдержать допрос. Наверное, он счел, что со мной все в порядке, поскольку через несколько минут мне вновь надели наручники и повязку на глаза, после чего затолкали обратно в джип.

Как только я попытался изогнуться так, чтобы тело поместилось в небольшом пространстве, обычно предназначенном для человеческих ног, один из здоровенных солдат придавил ботинком мне бедро и прижал дуло штурмовой винтовки М16 к моей груди. Я чуть не задохнулся от горячей вони бензиновых паров, скопившихся у пола машины. Всякий раз, когда я пытался пошевелиться, солдат еще сильнее вжимал в меня ствол винтовки.

Внезапная жгучая боль пронзила тело, заставив пальцы ног сжаться. В черепе будто взорвалась ракета. Сильный удар прилетел со стороны переднего сиденья, и я понял, что кто-то из солдат, должно быть, ударил меня прикладом винтовки по голове. Но прежде чем я успел прийти в себя, он ударил меня снова, в этот раз сильнее, – и почти попал в глаз. Я попытался отодвинуться, однако солдат, пользовавшийся моим телом как скамеечкой для ног, дернул меня обратно.

– Не шевелись, или я тебя застрелю! – крикнул он.

Но я был не в силах не реагировать на удары. Каждый раз, когда его товарищ бил меня, я невольно отшатывался.

Глаз под грубой повязкой начал опухать, лицо онемело. Я перестал ощущать ноги и с трудом дышал. Никогда прежде мне не доводилось испытывать такую боль. Но куда сильнее, чем физическая боль, меня мучил страх оказаться во власти чего-то абсолютно безжалостного, разнузданного и бесчеловечного. Ум заходил за разум, пока я силился понять мотивы моих мучителей. Я знал, что значит сражаться и убивать из ненависти, ярости, мести или даже по объективной необходимости. Но что лично я сделал этим солдатам? Я не сопротивлялся. Я исполнил все, что было приказано. Я не представлял для них никакой угрозы. Я был скован наручниками, безоружен и ничего не видел из-под повязки на глазах. Кем же были эти люди, если они получали такое удовольствие, причиняя мне боль? Даже самое примитивное животное убивает по какой-то причине, а не просто из интереса.

Я думал, что почувствует мать, когда узнает, что меня арестовали. Поскольку отец уже сидел в израильской тюрьме, я стал старшим мужчиной в семье. Продержат ли меня в тюрьме месяцы и годы, как его? Если да, то как будет справляться без меня мать? Я начал понимать, что чувствовал отец – беспокоясь о семье и огорчаясь от осознания того, что и мы беспокоимся о нем. Как только я представил себе лицо матери, на мои глаза невольно навернулись слезы.

Еще я задавался вопросом, не пропадут ли все мои школьные годы? Если меня действительно заключат в израильскую тюрьму, я пропущу выпускные экзамены. Поток вопросов и криков проносился в моей голове, несмотря на продолжающиеся удары: «Почему вы поступаете со мной вот так? Что я вам сделал? Я не террорист! Я всего лишь подросток. Зачем вы меня избиваете?»

Я почти уверен, что несколько раз терял сознание, но всякий раз, когда приходил в себя, вновь ощущал удары. И уклониться от них не было возможности.

Единственное, что я мог, – это кричать. Я почувствовал подступающую к горлу желчь, тело скрутил спазм, и меня вырвало прямо на себя. Я ощутил глубокую тоску, прежде чем окончательно впасть в беспамятство. Неужели это конец?

Неужели я умру, так и не начав по-настоящему жить?

Глава вторая

Лестница веры

Меня зовут Мусаб Хасан Юсеф.

Я старший сын шейха Хасана Юсефа, одного из семи основателей организации ХАМАС. Я родился в городе Рамалла на Западном берегу и принадлежу к одной из самых религиозных исламских семей на Ближнем Востоке.

Моя история начинается с моего деда, шейха Юсефа Дауда, служившего духовным лидером, сиречь имамом, в деревне Аль-Джания, что расположена в той части Израиля, которую Библия знает как Иудею и Самарию. Я обожал дедушку. Его мягкая белая борода щекотала мне щеку, когда он обнимал меня, и в те времена я мог часами сидеть и слушать звук его сладкого голоса, повторяющего азан – мусульманский призыв к молитве. Возможностей для этого было предостаточно, поскольку мусульман призывают к молитве по пять раз на дню. Хорошо возвещать азан и читать Коран – дело сложное, но, когда за него принимался мой дед, звук его голоса становился волшебным.

Помню, в детстве некоторые муэдзины так сильно надоедали мне, что хотелось заткнуть уши тряпками. Но дедушка был страстен от природы и, если уж начинал петь, глубоко погружал слушателей в смысл азана. Он сам верил каждому произносимому им слову.

В те дни, когда Аль-Джания находилась под властью Иордании и израильской оккупацией, в ней проживало около четырехсот человек. Однако жители этой мелкой деревушки мало интересовались политикой. Раскинувшаяся на пологих холмах в нескольких милях к северо-западу от Рамаллы, Аль-Джания была довольно мирным и красивым поселением. Закаты окрашивали стены домов в розовые и фиолетовые оттенки. Воздух был чист и прозрачен, и с вершин холмов открывался вид вплоть до Средиземного моря.

Каждый день примерно в четыре часа утра дедушка направлялся в мечеть. Закончив утреннюю молитву, он выводил в поля своего маленького ослика и обрабатывал там землю, ухаживал за оливковыми деревьями, утолял жажду свежей водой из стекавшего с гор ручья. О загрязнении окружающей среды тогда не могло идти и речи, поскольку в Аль-Джании лишь у одного человека имелась машина.

Даже будучи дома, дедушка постоянно принимал посетителей. Для жителей деревни он был больше чем имамом – для них он был всем. Он читал молитвы над каждым новорожденным и шептал азан в детские уши. Когда кто-нибудь умирал, дедушка омывал и умащивал тело, прежде чем завернуть его в похоронный саван. Он венчал, и он же хоронил.

Мой отец Хасан был его любимым сыном. Даже будучи совсем маленьким, раньше, чем это становится обязательным, отец регулярно ходил с дедушкой в мечеть. Никто из его братьев не проявлял такого интереса к исламу, как он.

Рядом с отцом Хасан научился распевать азан. И как у его отца, у него обнаружились голос и страсть, на которые откликались люди. Дедушка очень им гордился. Когда отцу исполнилось двенадцать лет, дедушка сказал: «Хасан, ты показал, что очень интересуешься Богом и исламом. Поэтому я хочу отправить тебя в Иерусалим изучать шариат». Шариат – это исламский религиозный закон, определяющий повседневную жизнь – от семейных отношений и гигиены до политики и экономики.

Хасан ничего не знал ни о политике, ни об экономике и даже не интересовался ни тем ни другим. Ему просто хотелось быть похожим на отца. Он хотел читать и распевать Коран и служить людям. Он еще не знал, что его отец был кем-то бо́льшим, чем просто имамом в маленькой деревушке, пользующимся доверием ее жителей.

Поскольку ценности и традиции всегда значили для арабов больше, чем конституции и суды, такие люди, как мой дед, часто приобретали высочайший авторитет. А в тех районах, где светская власть была слаба или коррумпирована, слово религиозного лидера становилось законом.

Отца послали в Иерусалим не просто для того, чтобы он получил там религиозное образование. Дедушка подготавливал его к правлению. Итак, несколько следующих лет отец жил и учился в Старом городе Иерусалима рядом с Куполом Скалы – культовым златоглавым сооружением, которое визуально определяет облик Иерусалима в глазах большинства людей во всем мире. В восемнадцать лет он окончил учебу и переехал в Рамаллу, где его тут же взяли имамом в мечеть Старого города. Преисполненный страстью к служению как Аллаху, так и его народу, отец горел желанием начать работу в местной общине точно так же, как его отец трудился в Аль-Джании.