Мусаб Хасан Юсеф – Сын ХАМАСа (страница 4)
Лестница высока. Немногие поднимают глаза, чтобы увидеть, что там наверху. И подъем обычно постепенный, почти незаметный. Его можно сравнить с охотой амбарного кота на ласточку. Ласточка не сводит глаз с кота. Она просто сидит на месте, наблюдая, как тот расхаживает взад-вперед, туда-сюда. Но ласточка недооценивает опасность. Кот с каждым разом подбирается все ближе и ближе, но ласточка этого не замечает – до тех пор, пока в мгновение ока когти кота не окрасятся ее кровью.
Традиционные мусульмане стоят у подножия лестницы, испытывая чувство вины за то, что недостаточно рьяно исповедуют ислам. На самой вершине – фундаменталисты, именно те, кого вам показывают в новостях; те, кто убивает детей и женщин во славу бога Корана. Умеренные располагаются где-то посередине.
Однако на самом деле умеренный мусульманин еще более опасен, чем фундаменталист, поскольку кажется безобидным, и вы никогда не сможете сказать, когда он сделает следующий шаг по направлению к вершине. Большинство террористов-смертников начинали как умеренные.
В тот день, когда мой отец впервые поставил ногу на нижнюю ступеньку лестницы, он и представить не мог, как далеко отойдет в итоге от своих первоначальных идеалов. И тридцать пять лет спустя я хотел бы спросить его: помнишь ли ты, с чего начинал? Ты видел всех этих потерянных людей, из-за них разрывалось твое сердце, ты хотел, чтобы они пришли к Аллаху и обрели спасение. Однако теперь террористы взрывают себя, льется невинная кровь. Ты уверен, что мечтал именно об этом? Но говорить с отцом о таких вещах в нашей культуре не принято. И вот он продолжил свой опасный путь.
«Братья-мусульмане»
Когда отец, отучившись в Иордании, вернулся на оккупированные территории, его переполняли оптимизм и надежда на мусульман всего мира. Воображение рисовало светлое будущее, которое принесет с собой умеренное воплощение идей и принципов «Братьев-мусульман».
Сопровождал его Ибрахим Абу Салем, один из основателей отделения организации «Братья-мусульмане» в Иордании. Абу Салем приехал, чтобы помочь вдохнуть жизнь в застоявшееся Братство в Палестине. Он неплохо сработался с моим отцом. Вместе они набирали молодых людей, разделявших их страсть, и формировали из них небольшие группы активистов.
В 1977 году, имея в кармане всего пятьдесят динаров, Хасан женился на сестре Ибрахима Абу Салема – Сабхе Абу Салем. На следующий год родился я.
Когда мне исполнилось семь, наша семья переехала в Эль-Биру, город, вплотную примыкающий к Рамалле, и мой отец стал имамом в лагере беженцев Аль-Амари, созданном в муниципальных границах Эль-Биры. Девятнадцать таких лагерей были разбросаны по всему Западному берегу, в том числе и Аль-Амари, развернутый в 1949 году примерно на двадцати двух акрах[8] земли. К 1957 году потрепанные палатки сменились на бетонные дома, построенные вплотную, стена к стене. Улицы там были шириной с автомобиль, по сточным канавам текли неочищенные воды, превращавшиеся в реки грязи. Лагерь был перенаселен, вода в нем была непригодна для питья. В центре стояло одинокое дерево. Беженцы зависели от ООН во всем – в жилье, продовольствии, одежде, медицинском обслуживании и образовании.
Когда отец впервые вошел в мечеть, он испытал разочарование, обнаружив только два ряда молящихся – по двадцать человек в каждом. Однако несколько месяцев спустя, после того как он начал проповедовать в самом лагере, мечеть стало посещать столько людей, что не все помещались внутри. Отец не только ревностно служил Аллаху, но и испытывал огромную любовь и сострадание к мусульманам. В ответ люди тоже полюбили его.
Хасан Юсеф внушал симпатию, поскольку ничем не выделялся среди окружающих. Он не считал себя выше тех, кому служил. Он жил так, как жили они, ел то, что ели они, и молился вместе с ними. Он не носил модную одежду. Зарплата от правительства Иордании была совсем небольшой – ее едва хватало для покрытия его расходов, куда было включено и техническое обслуживание религиозных объектов. Его официальным выходным был понедельник, которым он почти никогда не пользовался. Он работал не за зарплату, он трудился, чтобы угодить Аллаху. Для него это было святым долгом, целью всей жизни.
В сентябре 1987 года отец устроился на вторую работу: стал преподавать основы религии студентам-мусульманам, посещавшим частную христианскую школу на Западном берегу. Разумеется, это означало, что мы стали видеть его гораздо реже, чем раньше, – и не потому, что он не любил семью, просто Аллаха он любил больше. Но тогда мы еще не понимали, что очень скоро наступит время, когда мы перестанем его видеть вообще.
Пока отец работал, мать несла бремя воспитания детей в одиночку. Она учила нас быть хорошими мусульманами, будила на утренние молитвы, когда мы достаточно для этого подросли, и поощряла соблюдение поста в священный для мусульман месяц Рамадан. Теперь нас стало шестеро: я, мои братья Сухейб, Сейф и Увейс, а также сестры Сабиля и Тасним. Даже при доходах отца от двух работ у нас едва хватало денег, чтобы оплачивать счета. Мать усердно трудилась, стараясь экономить каждый динар.
Сабиля и Тасним начали помогать матери по дому с самого юного возраста. Милые, чистенькие и красивые, сестры никогда не жаловались – даже когда их игрушки покрывались пылью, поскольку у них не было времени с ними играть. Привычными новыми игрушками для них стала кухонная утварь.
– Ты слишком много трудишься, Сабиля, – говорила мама моей сестре. – Остановись, отдохни слегка.
Но Сабиля лишь улыбалась и продолжала работать.
Мы же с братом Сухейбом очень рано научились разводить огонь и пользоваться духовкой. Мы вносили свою лепту в приготовление еды, мыли посуду и все вместе присматривали за малышом Увейсом.
Наша любимая игра называлась «Звездочки». Мама писала наши имена на листе бумаги, и каждый вечер перед сном мы собирались в круг для награждения нас «звездочками» за то, что мы сделали за день. В конце месяца победителем объявлялся тот, кто набрал больше всего звезд. Обычно это была Сабиля. Конечно, у нас не было денег на настоящие призы, но это и не имело значения. «Звездочки» были скорее способом заслужить уважение и признательность нашей матери, нежели способом заработать, и мы всегда с нетерпением ждали наших маленьких мгновений славы.
Мечеть Али находилась всего в полумиле от нашего дома, и я очень гордился тем, что мог ходить туда в одиночку. Я отчаянно хотел быть похожим на своего отца – точно так же, как он мечтал быть похожим на своего.
Через дорогу от мечети Али раскинулось одно из самых больших кладбищ, которые я когда-либо видел. Кладбище, обслуживающее одновременно Рамаллу, Эль-Биру и лагеря беженцев, окруженное стеной высотой в два фута, было в пять раз больше, чем весь наш район. Пять раз в день, когда азан призывал нас к молитве, я ходил в мечеть и обратно мимо тысяч могил. Для мальчика моего возраста это место было невероятно жутким, особенно по вечерам, когда становилось совершенно темно. Я невольно представлял корни больших деревьев, питающиеся погребенными телами.
Однажды, когда имам призвал нас к полуденной молитве, я умылся, надушился каким-то одеколоном, надел красивую одежду, как отец, и отправился в мечеть. День был прекрасный. Приблизившись к мечети, я заметил больше, чем обычно, припаркованных машин, а у самого входа стояла группа людей. Я, как и всегда, снял обувь и зашел внутрь. Сразу перед дверью в открытом ящике лежало мертвое тело в белом хлопковом саване. Никогда прежде мне не доводилось видеть покойника. Я понимал, что не следует пялиться, но не мог отвести от него взгляд. Тело было полностью завернуто – открытым оставалось лишь лицо. Я внимательно наблюдал за грудью мертвого человека, почему-то ожидая, что он вот-вот задышит снова.
Имам призвал нас выстроиться на молитву, и я прошел вместе со всеми вперед, хотя то и дело оглядывался на тело в ящике. Как только мы закончили чтение Корана, имам приказал вынести тело вперед для совершения погребальной молитвы. Восемь человек подняли гроб на плечи, и один из них крикнул: «Ля иляха илляллах! [Нет бога, кроме Аллаха!]» Как по команде все остальные подхватили за ним: «Ля иляха илляллах! Ля иляха илляллах!»
Я как можно скорее обулся и последовал за толпой, двигавшейся в сторону кладбища. Поскольку я был маленького роста, мне приходилось бежать рядом с парнями постарше – чтобы не отставать. Я никогда раньше не был на самом кладбище, но рассудил, что, пока рядом со мной так много других людей, ничего плохого не случится.
– Не наступайте на могилы, – крикнул кто-то. – Это грех!
Я осторожно пробирался сквозь толпу, пока мы не приблизились к глубокой открытой могиле. Я заглянул за край глубокой восьмифутовой[9] ямы, на дне которой стоял старик. Я слышал, как соседские дети рассказывали об этом человеке. Его звали Джума. Говорили, что он никогда не посещает мечеть и не верит в бога Корана, но он хоронил здесь всех, иногда по два-три покойника за день.
Мужчины опустили труп в крепкие руки Джумы. Затем они вручили ему флакон одеколона и какую-то зеленую жидкость, которая пахла приятно и свежо. Джума распеленал тело и вылил на него содержимое обоих флаконов.