Муса Мураталиев – Молодой тынар (страница 7)
Потерпи.
Немного осталось.
Мерно, успокоительно, ровно говорил человек, а молодой тынар никак не успокаивался.
Единственно, что его и влекло, и злило, это неприятный, едкий запах.
Он не исчезал, и даже, когда человечий голос прерывался.
Этим же запахом были пропитаны и голое лицо, и мягкие одежды, и та рука, что крепко зажала крылья тынара на спине, не давая свободно дышать, и другая рука, которая не спеша то отходила, то опять придвигалась к глазам птицы вместе с мотками легкой шелковой сети на пальцах.
Терпение, терпение…
Сколько можно терпеть?
Соколик замотал горбоносом-клювом вверх-вниз, вверх-вниз.
Чих, чих!
Хоть дырочки ноздрей на надклювье были чисты, чих все равно одолевал.
И соколик снова чихнул.
Щекочущий человеческий запах проникал в самое нутро.
Все собой заполнял вокруг.
Белая веревочная сеть, как ни распутывал ее постепенно человек, по-прежнему больно впивалась в спину и крылья, грозя надрезать и переломать перья.
Сеть упорно не желала отпускать птицу.
Похоже, ей нравилось стискивать, спеленать ее.
Тогда Кончой достал из бокового кармана вельветового чепкена2 небольшой складной нож, одной рукой вытянул лезвие, полоснул им в нескольких местах по веревкам – и вся сеть, освободив птицу, сползла на траву.
Молодой сокол тут же рванулся, но рука человека не разжала крепких пальцев.
Лететь, лететь!
Но рука быстро укротила порыв, прижала птицу к одежде, и голова соколика опять оказалась во тьме, в мягкой тьме между чепкеном и рубахой.
Двигаться крыльям по-прежнему не давала рука.
Ей, видно, нипочем была усталость.
Когтями свисающих наружу лап соколик попытался было помочь себе высвободить голову, но рука, эта невиданно ловкая и сильная рука, сжала крылья по-особенному жестко: может быть, когти немножко ободрали чепкен, но и только.
Так уже вторично соколик убедился в немыслимости своего освобождения.
Сеть, сеть из тонких веревок…
Тогда хоть можно было видеть свет дневной, теперь же у него отняли этот свет, заставили вдыхать противный запах, который густо пропитал одежду человека.
Потом он почувствовал, что куда-то движется вместе с человеком.
Неизвестно куда и зачем…
Кончик жиденькой козлиной бородки вздрагивал и вздрагивал у Кончоя, вслух и мысленно он без конца благодарил аллаха за удачу.
Шутка ли, такая удача!
Неспешно, но и, не мешкая, собрался лесник в обратную дорогу.
Правой рукой, держа за пазухой молодого тынара, левой – управляя каурым.
Каблуками пришпоривая, подгоняя его, Кончой подобревшими, чуть увлажненными глазами все посматривал куда-то вверх, в пустынное пространство синего неба, а кончик жиденькой бородки его все вздрагивал мелко-мелко.
Правая рука лесника словно закаменела – нельзя же допустить, не приведи аллах, чтоб по дороге домой случилось что-то непредвиденное.
Так надо – подержать сокола в темноте и почти без свежего воздуха до того, пока на его лапы наденешь путлища, а самого посадишь на кожаную охотничью рукавицу.
И только за крылья держать.
Если свяжешь, если совсем лишишь сокола возможности шевелиться, он может умереть.
И если оставить его с открытой головой, высунуть ее наружу, а туловище оставить за пазухой, то первый встречный может ему так не понравиться, нагнать такую безысходность, что птичье сердце не выдержит, разорвется.
А если даже не разорвется, после такого испуга птицу не приручишь.
Надо будто бы с завязанными глазами и заткнутыми ушами привезти ее домой.
И не сразу показывать людей: страшилище, страшней всякого иного…
След в след леснику торопится тайган.
Догонит всадника, забежит вперед, чтоб, обернувшись на Кончоя, понять настроение хозяина; потом приспособится к скорости каурого, чтоб дальше не отставать и не опережать коня.
А каурый бежит и не шибко, и не лениво – спокойно, так что и с тропинки псу не свернуть, чтоб по сторонам порыскать, и устать от такого бега не устанешь.
Тайган всем доволен.
Хозяин ему подбросил тушку рябой курицы, и пес тотчас с ней управился, со всеми ее потрохами, только и осталась на том месте кучка перьев да несколько назойливых мух.
Тропинка была собаке хорошо известна – идут домой.
Тайган облизнулся, сытным оказалось куриное мясцо, повернул голову, посмотрел: правильно ли он, собака, показывает дорогу?
Может, не туда надо было?
Лицо хозяина заметно подобрело.
В уголках туго сжатых губ – морщинки радости.
На верного тайгана ни разу не взглянул, вообще не хочет смотреть вниз, глаза блуждают где-то там, в небе.
И верный слуга вдруг тоже приостановился, поднял голову…
Каурый с ноги чуть не сбился.
Взглядом показал собаке – освободи дорогу.
Тайган отскочил, вновь глянул на облака в небе.
Отстал.
Поглядел вслед хозяину со спины – все равно чувствует его радость.
И тогда, не выдержав налетевшего вдруг восторга, рванул во всю прыть, то вперед, то назад, кругами петляя, а хозяин в центре этих кругов.
Бежит, опуская то и дело продолговатую свою морду в теплую, нагретую погожим днем траву: ну-ка, где, когда какая живность тут побывала, насколько долго тут задержалась, в какую сторону отправилась?
Все знает тайган. Ничего не упустит.
На сей раз ехали споро, особо задерживаться некогда было. Хозяин, чувствовалось, не одобрит сегодня никакой помехи посторонней.
Сбоку подуло прохладой.
Лошадь и собака ощутили ветерок раньше человека.