Мурат Юсупов – Неохазарус (страница 7)

Выйдя из подземного перехода, он попал в плотный встречный поток людей-оборотней. Тимур представил, что вот сейчас они облачены в латы, шлемы, с мечами, щитами, палицами… а секунду назад пленились мало-кровьем… И вот уже засверкали, засвистели латы, кости затрещали, лопнул шлем, острие вонзается и скрипя разрывает плоть… Дух захватывает, когда втаптывают; слепит и опьяняет запах свежей, пузырящейся из ран, крови, глаза же протри, – рядом с ухом Тимура стремительным крылом птицы про-свистел топор… и воткнулся в плечо на секунду открывшегося из под щита воина… в пылу схватки он покачнулся, но казалось не почувствовал боли, не понимающим взглядом смотря на свою обвисшую перерубленную руку и выпавший из нее мечь, а в следующий момент и его срубленная голова кор-чась скорее от обиды чем от боли летела на земь, и чтоб уже катясь меж ног и тел угасая прощаясь и еще секунду видеть свое рухнувшее тело на котором уже стоял победитель…

И всех людей, превратившихся в трупы, с аппетитом склюют голодные птицы-падальщики, разрывая на кусочки плоть,пожелтевшими клювами. А для кого-то пока пир и кубки полные вина, а для кого-то мать сыра-земля, и никаких забродивших фруктов, рано встал или поздно лег, воин ты или смерд, гуляй, пока жив, щипли толстозадых крестьянок… подолы крути кур-тизанок, твой век скоротечен, если не крепок твой дух, и теряешь рассудок, то беги.

Все честно, плати иль умри, железная хватка рук, вырывающих ключицу, и ослепли от жгучего пота глаза… есть у слабого шанс – убежать, чем быст-рее, тем лучше… и не делай всю жизнь того, чего не хочешь или того к чему не рожден и не сможешь, а только хочешь дерзнуть и скажешь что сможешь назло ради спора, тогда не ропщи что кому то все легче дается, и ты его жертва. Тимур прошел рыночную площадь, и поток лязгающего в ушах же-леза, вторчермета, затих сам собой. Топот, высекающий из мостовой искры, иссякнув, выдавил Тимура из более плотного, глубинного потока времени в поверхностное, прозрачно-официальное, где он считался ПБЮЛ, имеющим свой личный ИНН, и, будучи гражданином, вынужден был в качестве про-теста мучительно отращивать волосы и обмазываться маслом, чтобы легче выкручиваться, подобно гастарбайтеру-нелегалу, при борьбе с фискальными и другими, как он считал не злокачественными, но и не слишком качествен-ными новообразованиями на теле молодой демократии – и в таком состоя-нии он сравнивал себя с самураем –анархистом, даже в общих чертах не же-лая объяснять самому себе чтобы это могло значить.

Ветер дул ему в лицо, но холодно не было, он представлял что его грела жировая прослойка пингвинов и морских львов… «Пища от голода, печка от холода», – подумал он и поймал себя на мысли, что нос чешется к выпивке. Праздники один за одним колыхали и рвали флаги, и люди привыкли выпи-вать подолгу и много, и он в последнее январское время пригублял много, не стеснялся. И позже, через неделю ежедневных похмелий, уже без видимого удовольствия, но не только потому, что надо, а войдя во вкус, и мороча себе и другим голову, высказываясь: «А если не пить, то уж совсем, а не так, что по полстопки, динамить собутыльников, хитрить, посматривая как они да-вятся, но пьют. А пригубить и поставить – это не по-нашему».

Или спорный переход с водки на красное полусухое: Изабелла, Лидия, женские имена в сортах винограда, – пьется легко, но не по-мужски. С утра встаешь не при смерти, ни в одном глазу… А нам это надо? Наш путь – путь к смерти. Нас такими дозами не проймешь, мы еще три семерки и Агдам с Андроповкой застали… А бывает день, не поддающийся осмыслению, что-то так не по себе, рвется и скрипит на зубах аскаридами, и нервничаешь до блевоты и синевы на дне стакана, что в результате начинаешь вином и жже-ным сахаром, а заканчиваешь и пивом, и водкой, и перцовкой, и коньяком, пьешь уже все, что нальют, или все, что под руку подвернется, а болтаешь так, что чьи-то руки так и тянутся заткнуть тебе пасть, срам, да и только…

И Тимур, скорее с поддельным неискренним ужасом проглотив брыз-нувшую слюну, вспомнил о завтрашнем дне рождения друга. Понимая, что все равно выпьет и немало, так к чему тогда оговоры и зажимы, если хочется выпить, бесплодные терки и сомнения, ломки и капризы, мистификация и первобытный страх – лицемерие одним словом. Зайдя домой, он увидел в прихожей уже знакомую баранью тушку, уныло краснеющую на белой, с си-не-зеленым орнаментом, клеенке. Баранья тушка, не претендуя на обложку глянцевого журнала, выглядела красно-волокнистым полуфабрикатом без головы, копыт и внутренностей.

– Ты купил топор? – спросил Исламка.

– Да, – снимая тускло блестящие тонким слоем крема остроносые ботин-ки, ответил Тимур, и медленно, как пойманный преступник, положил пакет с топором на линолеумный пол.

Исламка осторожно вытащил топорик из пакета и, прилагая усилия, бе-режно взял за ручку и закричал тонким детским голосом:

– Мама, мама, папа такой квасный топор купил!-

4

СТРАШНАЯ НЕДЕЛЯ

Целый день лил дождь, а после него – свежий запах молодой листвы. С утра, после зарядки, он вымыл голову, о чем впоследствии пожалел, увидев, что волосы от фена поднялись и полезли через края как пирожочное тесто возле батареи, а ему больше нравилась примятая, слегка просаленная шеве-люра, не поддающаяся ветру. В страстную субботу у него был день рожде-ния, и утром выглянуло солнце, а после обеда, словно испугавшись крокоди-ла, спряталось в облака. День рождения Тимура обещал быть похожим на все предыдущие.

Хасан с Казбеком после очередных разборок приехали к 18 часам, уста-лые и голодные. Сразу сели за стол, налили.

– Ну что тебе пожелать? Желаю как всегда здоровья и денег-

– Еще внутреннего спокойствия, гармонии, – попросил Тимур.

– А, ну ясно, – ухмыльнулся Хасан. – Это там как всегда твои заходы.

– Я к тому, что если гармония в душе есть, то и здоровье, и деньги поя-вятся, – оправдался именинник.

– Хорошо, хорошо, давай за тебя и за твою гармонию… – произнес Хасан, про себя прошипев – Будь она не ладна. – особо не вдаваясь в подробности, что именно с руководителем этой самой гармонии, точнее фирмы Гармония, у него в данный момент и были непонятки, грозившие ему столкновением с ФСБшниками, чего он никак не хотел.

На столе было много разного: мясо жаренное, вареное, рыба соленая, копченая, много разной травы, капустка соленая, оливки с косточками и без, салаты морковные, фасолевые, грибные, оливье, холодец, рис отварной, икра красная и еще много чего, почти уже обыденного, через какие то пятнадцать лет после перестройки. Тимура, как никогда ранее, уже с утра поздравляли близкие и родственники. Звонили из Астрахани, звонили из Нижнего Новго-рода, из дома. Некоторых Тимур сразу не узнавал: кто-то охрип, кто-то над ним подшучивал, изменяя тембр голоса. Он говорил: «Я тебя не узнал, долго будешь жить». Вечер проходил на редкость спокойно и дружелюбно. В те моменты, когда Тимур неожиданно хмелел и начинал говорить лишнего, то чувствовал, как Хасан постукивает его под столом коленкой. «У, цензор» – злился Тимур. В разгар вечера дети, как всегда, поставили на уши и их с Умой спальную, и детскую, и игровую комнату. Все было перевернуто, но Тимур не обращал внимания, привык: «Мне это надо? Пусть у Умы голова болит, ей убираться». Женщины расположились на кухне и маленькими гло-точками пили кто красное, а кто белое молдавское вино Лидия и Изабелла. Кроме Хасана и Казбека, пришли поздравить Магамед, Заур, Руслан, стома-тологи, Ибрагим-милиционер, Башир – все с женами. Кто-то что-то расска-зывал, наливали. Жена Хасана, Хадижат, шутила:

– Старый ты уже, старый…

Ее голос тонул в гомоне стола, но Тимур приноровился слышать и вы-лавливать из общего гула отдельные фразы и слова, стараясь поддерживать беседу именно в тот момент, когда темы неожиданно исчерпывались, и за столом воцарялась напряженная тишина. Казбек как всегда не пил при стар-шем брате и сидел тихо. Часам к десяти большинство засобиралось по до-мам, в том числе и изрядно выпивший Хасан. Хасан уехал раньше. Пили уже на троих: Казбек, Башир и Тимур. Ибрагим не пил: он за рулем. Оставшиеся женщины из кухни присоединились за стол к мужчинам. Жена Башира заме-тила, что именинник слишком редко появляется у них и только по офици-альному приглашению. На что Тимур ответил:

– А я думал, наоборот, слишком часто у Вас бываю.-

В конце уже допивали принесенную Ибрагимом перцовку. Тимур с тос-кой смотрел на стручок перца, покоящийся на дне граненой бутылки:

– Нет, парни, у меня желудок.

– Да только поддержи – попросил Башир.

У непившего при Хасане Казбека и Башира открылось второе дыхание. Башир позвал всех к себе. Время уже час ночи. Тимур заметил:

– Для этого, брат, должно открыться третье дыхание.

Допив горилку, в начале второго ночи, начали собираться по домам. Женщины и дети уехали чуть раньше, с Ибрагимом. Казбеку и Баширу Ти-мур вызвал такси. Они уже хорошие. Казбек, с непривычки пьяненький, об-суждал с Баширом Хасана и, в частности, то, что, якобы, тот стал много пить. «А сами!» – думал Тимур, стоя рядом с ними. Затем Казбек с Баширом обсудили автомобильную тему, и еще нескольких общих знакомых. Тимур же, помня, что пьяный много болтает, упорно молчал. Пока ждали такси в открытую дверь подъезда попробовал прошмыгнуть бомж, но они дружно окликнули его. Тот замер, с сожалением развернулся и пошел к ним на встречу. Лицо его было разбито в кровь, раны на распухшем лице саднились. Тимур вдруг вспомнил, что сегодня у христиан страшная суббота или уже пасхальная ночь. Ему вдруг стало жалко окровавленного бродягу.