Мурат Шалекенов – О себе и о науке (страница 4)

Уахит сидел рядом и смотрел вперёд. Он уже привык к тишине степи, но в этой поездке она была иной — более тяжёлой, как будто каждая верста несла в себе что-то невысказанное.

Хромая лошадь шла ровно, насколько могла. Иногда спотыкалась, но снова выравнивалась, и в этом было что-то похожее на их собственную жизнь.

К полудню они добрались до колхозного аула.

Уахит сразу почувствовал разницу.

Здесь не было той привычной живости, к которой он привык в своём ауле. Землянки низко прижимались к земле, дым из труб поднимался лениво, а люди двигались медленно, будто даже разговоры требовали от них лишних сил.

Шалекен молча остановил лошадь.

— Приехали, — сказал он тихо.

И они пошли дальше пешком.

Их встретили без лишних слов. Родственники узнали их сразу, но радость была сдержанной, осторожной, как будто даже чувства здесь научились говорить тише.

И тогда Уахит увидел своего дядю.

Сначала он не понял, что это он.

Перед ним стоял человек, в котором почти не осталось прежних черт. Худоба сделала лицо резким, скулы выступили остро, глаза стали глубокими и усталыми, словно в них давно не было ни сна, ни покоя. Одежда висела свободно, а движения были медленными, как у человека, который тратит силы только на то, чтобы просто быть.

Шалекен остановился рядом, но ничего не сказал.

Дядя посмотрел на них и едва улыбнулся — не губами, а каким-то остатком памяти о прежней жизни.

— Приехали… — тихо произнёс он.

Пауза была долгой.

Потом он добавил почти шёпотом:

— Есть нечего… совсем.

Эти слова не были жалобой. Скорее — констатацией, как будто он уже давно принял этот порядок вещей и теперь просто сообщал о нём другим.

Уахит стоял молча.

Он смотрел на дядю и не мог понять, как человек может быть рядом с трудом и при этом оставаться без силы. Как можно жить и при этом выглядеть так, будто жизнь постепенно уходит, не спрашивая разрешения.

Шалекен опустил взгляд.

Он ничего не сказал сразу.

Только позже, уже возвращаясь к лошади, он долго смотрел в сторону колхозного аула, словно пытался запомнить то, что нельзя было исправить.

А хромая лошадь терпеливо ждала их у дороги, как будто знала: впереди будет ещё много таких поездок, где главное — не скорость, а то, что человек в конце пути всё ещё способен смотреть вперёд.

Глава 5.

Когда голод вошёл в дома

1931 год пришёл в Нарынкум не как время, а как испытание. Он не стучал и не предупреждал — просто однажды степь стала пустее, тише и тяжелее, чем прежде, будто сама земля начала уставать от людей, живущих на ней.

Сначала исчезла сытость, потом привычный покой, а затем и силы у тех, кто ещё вчера казался несломленным. Люди продолжали работать, ходить, говорить, но в их движениях появилось что-то медленное, обессиленное, как у путников, давно сбившихся с дороги.

В доме Шалекена это началось незаметно — с усталости, которую списывали на холод, с потери аппетита, которую объясняли трудным временем. Но болезнь, рожденная недоеданием, не отступала.

Капиза первой слегла.

Она ещё пыталась подниматься, разливать чай, следить за детьми, но руки её слабели с каждым днём, а голос становился всё тише. В её глазах уже не было прежнего спокойствия — только усталость, глубокая и тихая, как зимняя ночь без конца.

Уахит сидел рядом и не понимал, почему мать, которая всегда была рядом с домом, вдруг стала частью тишины, которую нельзя разбудить.

Однажды утром она уже не поднялась.

Смерть пришла без громких слов. Просто исчезло дыхание, и дом, казалось, стал шире и холоднее одновременно.

Похороны прошли быстро, почти без слов. Люди не могли долго оставаться рядом с горем — у каждого было своё выживание, своя нехватка сил.

Следом за Капизой слёг дед Шалекен.

Он держался дольше. Смотрел в степь, молчал, иногда пытался подняться, но тело уже не слушалось. В нём оставалась только воля — старая, степная, упрямая, но и она постепенно уступала.

Он умер так же тихо, как жил в последние годы — будто просто ушёл в ту самую степь, которую так долго наблюдал с порога.

После этих потерь дом изменился окончательно.

Там, где раньше звучали голоса, теперь поселилась тишина, не похожая на утреннюю — тяжёлая, неподвижная, будто впитавшая в себя всё сказанное и несказанное.

Хамза, отец Уахита, понял: оставаться дальше в Нарынкуме невозможно.

Он собрал семью и принял решение переехать к родственникам матери — в Карабайлы. Это было не бегство, а попытка удержаться на краю жизни, найти место, где ещё можно было выжить.

Дорога снова стала частью их судьбы.

И снова всё приходилось начинать почти заново.

В Карабайлы жизнь была другой — теснее, шумнее, но всё так же трудной. Родственники приняли их, но каждый день здесь тоже был борьбой за хлеб, за тепло, за возможность просто прожить ещё один день.

Маленькая жизнь принесла в дом редкие моменты света, но они не могли полностью перекрыть тяжесть утрат и перемен, через которые уже прошли все.

А затем Хамза снова уехал.

Он отправился в Астрахань, на заработки, записавшись в рыболовецкую артель. Это было решение человека, который понимал: семье нужно выжить любой ценой, даже если ради этого приходится уходить далеко от собственного дома.

Уахит остался.

Он остался с двумя сестрами и мачехой в Карабайлы — в новом доме, который ещё не стал своим, в новой жизни, которая только начинала складываться из потерь, ожиданий и редких, почти незаметных надежд.

И где-то внутри него, среди детской памяти и слишком раннего понимания жизни, уже начинало формироваться то, что позже станет его характером — тихая стойкость человека, который слишком рано узнал цену времени, еды и человеческого присутствия.

Глава

6.

Новая жизнь в Карабайлы

Переезд в Карабайлы стал для семьи Хамзы не просто сменой места жительства, а попыткой начать жизнь заново после тяжелых потерь, которые навсегда изменили судьбу его детей. После переезда в Карабайлы дети всё ещё тяжело переживали потерю матери, и память о Капизе долго оставалась частью их повседневной жизни. Смерь матери для Уахита это стало первым настоящим горем. Ему казалось, что вместе с матерью из дома ушли тепло, спокойствие и сама радость жизни. Долгими вечерами он вспоминал ее ласковый голос, руки, пахнущие свежевыпеченными лепешками, и тихие колыбельные песни, которыми она убаюкивала младшую дочь.

После смерти жены Хамза остался один с тремя детьми на руках. Он старался заменить им и отца, и мать, но быстро понял, что справиться с хозяйством, заработком и воспитанием детей одному невозможно. Через год он женился во второй раз. В дом пришла новая хозяйка. Для Хамзы она стала женой, а для детей — мачехой.

Женщина оказалась трудолюбивой и спокойной. Она не делила детей на своих и чужих, хотя Уахит поначалу относился к ней настороженно. Мальчик уже был достаточно взрослым, чтобы помнить родную мать, и в душе боялся, что кто-то сможет занять ее место. Но годы шли, и жизнь постепенно сглаживала острые углы. Когда в семье родился сын Бекболат, в доме снова зазвучал детский смех. Кабира и Набира возились с младшим братом, а Уахит нередко качал колыбель, пока взрослые занимались хозяйством.

Карабайлы встретил их сурово. Поселок стоял среди бескрайней степи, где летом ветер поднимал столбы пыли, а зимой метели заметали дороги так, что порой неделями нельзя было выбраться к соседям. Люди жили бедно, добывая хлеб тяжелым трудом. Каждый день был борьбой за выживание.

Именно здесь Хамза познакомил сына с братом покойной Капизы — Байменом. Для Уахита эта встреча имела особое значение. В Баймене он словно видел частицу ушедшей матери, последнее живое напоминание о ней. Дядя был известным охотником. О нем рассказывали, что он способен по едва заметному следу определить, какой зверь прошел ночью, в каком направлении направился и сколько часов прошло после этого.

Баймен оказался высоким крепким мужчиной с обветренным лицом и внимательными глазами степняка. В первый же день он долго расспрашивал племянника о его жизни, об охоте и о капкане, который когда-то подарил ему отец.

— Значит, охотником растешь, — усмехнулся Баймен. — Это хорошо. Мужчина должен уметь добывать пропитание.

Он открыл старый сундук и достал два капкана.

— Возьми. Теперь у тебя будет три. Но помни: хороший охотник ловит зверя не железом, а умом.