Мурат Шалекенов – Давным давно, в моем детстве. Шымкент (страница 1)

Мурат Шалекенов

Давным давно, в моем детстве. Шымкент

Часть вторая. Шымкент

Глава 1. Двор на Рубинштейна

Родители, вместе с которыми мы переехали в Шымкент, тогда ещё называвшийся Чимкентом, казались мне в те дни особенно собранными и немного уставшими, словно они не просто сменили место жительства, а перевернули целую страницу своей жизни, в которой оставались знакомые улицы Нукуса, привычные лица и тот особый ритм, к которому мы все были так прочно привязаны, даже не замечая этого до самого момента отъезда.

Моему отцу выделили квартиру на улице Рубинштейна в доме номер 32, и уже одно это звучало для меня как что-то серьёзное и почти городское, потому что раньше наш адрес не имел такой чёткой, строгой формы, а был скорее частью пространства, чем точкой на карте, и когда мы впервые подошли к этому дому, я увидел высокое здание с подъездами, окнами и балконами, которые тянулись вверх, как будто в них жило сразу несколько разных жизней, переплетённых, но в то же время отделённых друг от друга стенами и дверями.

Я никогда до этого не жил в многоквартирных домах, и двор этого дома показался мне таким огромным, что я влюбился в него сразу и безоговорочно, потому что в нём было всё — пространство для бега, для игр, для наблюдений, для знакомства с миром, который не ограничивался забором или калиткой, а был открыт и доступен каждому, кто осмеливался выйти из подъезда и стать его частью.

Возле нашего подъезда стояла скамейка, на которой каждое утро устраивалась молочница, и это было одно из тех маленьких городских чудес, которые сразу делают место живым, потому что вместе с ней появлялся запах свежего домашнего молока, тёплых тандырных лепёшек, тихие разговоры взрослых, звон стеклянных бутылок и ощущение того, что утро здесь начинается не в одиночестве, а вместе с другими людьми, которые, как и ты, только начинают свой день.

Мы поднялись на третий этаж, в квартиру 31, и когда дверь открылась, я увидел пространство, которое показалось мне почти бесконечным — это была огромная четырёхкомнатная квартира, в которой каждая комната казалась отдельным миром, и с братом мы почти сразу выбрали себе комнату с балконом, потому что балкон выходил на пустырь, а пустырь, в моём детском воображении, означал свободу, приключения и возможность однажды сделать его своим, исследовать каждый угол, каждый камень, каждую тропинку, которая там появится.

В квартире уже был установлен городской телефон, и это было чем-то почти невероятным для того времени, потому что получить его было сложно, долго и почти невозможно без ожидания, и сам факт того, что он стоял у нас, делал квартиру ещё более значимой, как будто она была связана с большим миром невидимой нитью, по которой можно было услышать чужие голоса, далёкие разговоры и новости, приходящие из-за пределов нашего двора.

Через три дня отец привёз наш контейнер с мебелью и вещами, и началась та самая работа, которая превращает пустое пространство в дом, потому что мы поднимали вещи по лестнице, расставляли их, собирали мебель, и в нашей комнате появились две кровати из полированного дерева, которые пахли лаком и чем-то новым, встроенный шкаф, куда складывались и вешались наши с братом вещи, и постепенно комната начала обретать тот вид, в котором уже можно было не просто находиться, а жить, чувствовать себя своим.

Переезд и обустройство заняли целую неделю, и за это время Шымкент начал открываться нам не резко и не чуждо, а как будто осторожно, давая время привыкнуть, принять его ритм, его воздух, его звуки, которые сначала казались непривычными, но постепенно становились частью жизни, так же как когда-то стали частью жизни шум ветра в Нукусе и скрип калитки на улице Куйбышева, и в этом постепенном принятии было что-то правильное, почти заботливое.

Мы поселились на улице Рубинштейна, в квартире, которая отличалась от нашего прежнего дома всем, потому что здесь не было своего двора, не было огорода, не было той земли, к которой можно было выйти босиком, но было другое пространство — многоквартирное, общее, где жизнь происходила не за забором, а на лестничной площадке, в подъезде, во дворе между домами, где каждый шаг означал встречу с кем-то, взгляд, слово или случайный разговор.

Первое время я чувствовал себя как будто в гостях, даже находясь у себя дома, потому что всё вокруг было новым — соседи, которых нужно было запомнить, двор, в котором ещё не было друзей, школа, в которую предстояло пойти, и даже воздух казался другим, более густым, насыщенным запахами южного города, в котором перемешивались пыль, зелень, дым и что-то ещё, что трудно было назвать, но легко было почувствовать, словно этот город имел свой собственный характер, который нужно было не просто понять, а прожить.

Двор оказался особенным местом, потому что именно там начиналась настоящая жизнь, не в квартире, где всё было правильно и аккуратно, а снаружи, где дети собирались, знакомились, проверяли друг друга на смелость, на характер, на способность быть своим среди чужих, и где каждый день приносил что-то новое, даже если на первый взгляд всё оставалось прежним.

Я помню, как впервые вышел во двор один, без брата, без привычной компании, и это было не просто прогулкой, а шагом в неизвестность, потому что там уже были ребята — свои, местные, которые знали друг друга давно, говорили быстро, иногда на смеси языков, и в их взглядах читалось любопытство и осторожность одновременно, как будто они решали, можно ли мне доверять, можно ли принять меня в их круг.

Сначала разговоры были короткими, почти формальными, как будто мы все проверяли границы, не переходя их слишком быстро, но уже через несколько дней, через игру в мяч, через случайные шутки, через общие интересы, эта дистанция начала исчезать, и двор стал принимать меня в себя, не сразу, но постепенно, как принимают нового человека в уже сложившийся мир, в котором есть свои правила, свои истории и свои невидимые законы.

И тогда я понял, что детство умеет делать то, что не всегда удаётся взрослым, потому что оно умеет соединять, стирать границы, превращать чужое в своё, и в этом дворе, на улице Рубинштейна, в городе, который сначала казался большим и немного чужим, начиналась та часть моей жизни, которую я позже буду вспоминать как настоящее, полное и живое детство.

Глава II. Школа, где начиналась другая жизнь

После окончания зимних каникул, когда воздух уже не был таким колючим, как в разгар зимы, но всё ещё сохранял ту свежесть, которая заставляет идти быстрее и дышать глубже, отец повёл меня через пустырь в школу, и этот путь, казавшийся сначала просто дорогой, постепенно превращался в нечто большее — в переход из домашнего мира в пространство, где всё нужно было начинать заново, начиная с первого слова, первого взгляда и первого шага навстречу незнакомым людям, среди которых мне предстояло найти своё место.

Пустырь, по которому мы шли, был как граница между двумя жизнями, потому что он ещё не принадлежал ни прошлому, ни настоящему, но уже соединял их, и, шагая рядом с отцом, я чувствовал, что он как будто сопровождает меня только до определённого момента, после которого я должен буду идти сам, запоминая дорогу не только ногами, но и внутренним ощущением того, куда и зачем я иду.

В кабинете директора, куда мы зашли сначала, оказалось, что директор с отцом знакомы ещё с лета, и это неожиданное обстоятельство сразу немного сняло напряжение, потому что в новом месте всегда легче, когда между взрослыми уже есть какая-то невидимая связь, которая делает пространство менее чужим и более понятным, как будто в нём уже есть точка опоры.

Директор школы, который преподавал нам историю, был человеком особенным, потому что он не просто следовал учебнику, а рассказывал так, словно сам был свидетелем тех событий, о которых говорил, опираясь на те познавательные книги, по которым он сам когда-то учился, и именно поэтому его уроки мы старались не пропускать, как мы говорили между собой — не сочковать, потому что на этих занятиях история переставала быть предметом и становилась живым рассказом о людях, времени и судьбах.

Когда он повёл меня в класс и представил одноклассникам, я почувствовал на себе десятки взглядов, в которых смешивались любопытство и осторожность, и, оставшись один в этом пространстве после его ухода, я впервые ясно понял, что теперь мне предстоит самому находить своё место среди этих людей, среди которых у каждого уже была своя роль, своя компания и своя история.

Урок, на который я попал, был русский язык, и, как будто этого было недостаточно для первого дня, это оказался диктант, и именно в этот момент я почувствовал, как трудно быть новым, потому что слова ускользали, буквы путались, а голос учителя казался слишком быстрым, и каждая строчка превращалась в усилие, в попытку догнать то, к чему другие уже давно привыкли, и потому полученная мной двойка стала не просто оценкой, а почти приговором моему первому дню в новой школе.

Но именно в тот момент, когда казалось, что всё начинается неудачно, произошло то, что изменило всё, потому что, сев за парту, ко мне обратился Нурлан — мой сосед, который сразу оказался настоящим другом, без лишних слов и без тени насмешки предложив мне простую, но важную идею, чтобы я приносил учебники первых трёх уроков, а остальные он будет приносить сам, и в этом предложении было больше, чем просто помощь — в нём было принятие.