Мурат Карадениз – Стук в стене (страница 5)

Он посмотрел на почтовые ящики, на её руку, где она сжимала ключи. Потом на её лицо.

— Вы похожи на Анну, — сказал он тише. — На Анну Морозову. Она тоже снимала здесь квартиру. Тоже новая была. Тоже ходила с этим лицом.

Вера замерла. Он знал Анну. Знал, что она похожа. Знал, что она из тринадцатой.

— Вы знали мою мать? — спросила она.

Он кивнул, не переставая улыбаться.

— Знал. Хорошая женщина. Жаль, что так вышло. Несчастный случай. На лестнице поскользнулась. Я тогда вызвал скорую. Но было поздно.

Вера смотрела на него. Он был спокоен, мягок, даже участлив. Но внутри неё что-то сжалось. Она не знала, что именно — может, его улыбка, которая не касалась глаз. Или то, как он упомянул скорую. Или то, что он стоял у открытой двери и ждал, пока она подойдёт.

— Спасибо, — сказала она. — Я зайду как-нибудь.

Она развернулась и быстро пошла к лестнице. Слышала за спиной его голос:

— Я всегда здесь. Если что — звоните. Дверь открыта.

Вера поднималась по лестнице. Ступеньки скрипели, эхо разносилось по подъезду. На втором этаже она остановилась, перевела дыхание. Прислонилась к стене, прикрыла глаза.

— Ты похожа на Анну, — повторила она шёпотом.

Взяла себя в руки, поднялась на третий этаж. Подошла к своей двери, вставила ключ. Замок щёлкнул. Она зашла внутрь, закрылась, задвинула засов. Прислонилась спиной к двери.

Тишина. Только сердце стучало в ушах.

Она прошла в комнату, подошла к стене. Обои в цветочек, трещина, вмятина. Она приложила ладонь к холодной штукатурке.

— Я знаю, что ты там, — прошептала она. — Я узнаю, кто ты. И кто убил мою мать.

За стеной было тихо. Но Вера знала: она не одна.

ГЛАВА 4

Вера стояла у двери квартиры №2 пять минут, прежде чем постучать.

Она смотрела на облупившуюся краску, на новенькую ручку, на щель под дверью, откуда тянуло запахом махорки и старого дерева. Пальцы сжимали ключи. Она думала о том, что сказала Зоя Павловна: «Не спрашивай. И не показывай это никому». И о том, что сказал Виктор Степанович: «Я вызвал скорую. Но было поздно».

Вера постучала.

Дверь открылась сразу, будто он стоял за ней и ждал. Виктор Степанович улыбался той же широкой улыбкой. На нём был тот же клетчатый халат, руки в карманах. Он посторонился, пропуская её.

— Заходите, заходите. Я как раз чайник поставил.

Вера перешагнула порог. Квартира была маленькой — кухня, совмещённая с комнатой, одна дверь в спальню, прихожая заставлена шкафами. Пахло так, как она и чувствовала из коридора — махоркой, деревом, варёной картошкой, ещё чем-то сладким, приторным. Старые обои в полоску, потолок пожелтел от времени, на полу линолеум, потёртый, кое-где дырявый. В углу — старый телевизор, чёрно-белый, с антенной.

Виктор Степанович прошёл на кухню, загремел посудой. Вера осталась стоять у входа, оглядываясь. На стене, напротив дивана, висели фотографии. Несколько рамок, старых, деревянных. Она подошла ближе.

На одной — группа людей. Вера узнала подъезд своего дома, ту же кованую дверь, ту же клумбу. Те же лица, что на фотографии, найденной за плинтусом. Только Анна здесь была моложе — лет тридцать, с короткой стрижкой, улыбалась. Рядом с ней стоял мужчина. Молодой, коренастый, с густыми волосами. Виктор Степанович. Он обнимал Анну за плечи. Оба смеялись.

Вера смотрела на фото. Мать смеялась. Она редко видела мать смеющейся. В памяти — уставшее лицо, синяки под глазами, вечная спешка на работу. А здесь она была другой. Лёгкой, счастливой.

— Это мы, — раздалось за спиной. Виктор Степанович стоял с двумя кружками в руках. — Давно, лет двадцать назад. Анна только въехала. Помогал ей с переездом. Хорошая была женщина.

Он поставил кружки на стол — старый, покрытый клеёнкой. Жёлтый чай, пар поднимался.

— Вы похожи на неё, — сказал он, садясь. — Тот же взгляд. Такая же худая, серьёзная. Она тоже въехала, когда ей было под сорок. Одна, с дочкой. Ни мужа, ни родственников. Говорила, что так спокойнее.

Вера села напротив. Кружка была горячей, обжигала пальцы. Она не пила, просто держала, смотрела на фотографию.

— Что с ней случилось? — спросила она тихо.

Виктор Степанович пожал плечами. Взял свою кружку, отхлебнул, крякнул.

— Упала, — сказал он. — Несчастный случай. На лестнице, на третьем этаже. Поскользнулась, ударилась головой. Я тогда был внизу, в подвале, трубы проверял. Услышал крик, выбежал — она уже лежала. Вызвал скорую. Приехали быстро, но поздно. Травма тяжёлая.

Он покачал головой.

— Такая молодая, такая красивая. Жалко. Очень жалко.

Вера смотрела на его руки. Крупные, с толстыми пальцами, с мозолями на ладонях и костяшках. Руки слесаря, который всю жизнь держал гаечные ключи, трубы, молотки. Руки сильные, грубые. Она представила, как эти руки сжимают молоток. Как поднимаются. Как бьют.

Она отогнала картинку.

— У неё была дочь, — сказала Вера. — Оксана. Куда она делась?

Виктор Степанович нахмурился. Поставил кружку, посмотрел в окно. Свет падал на его лицо, и Вера увидела морщины у глаз, седые волосы на висках. Он казался старше, чем минуту назад.

— Оксана, — повторил он. — Девочка. Тихкая, серьёзная. После смерти матери её забрали в интернат. Я слышал, она уехала из Твери. Куда — не знаю. С тех пор никто её не видел.

— Вы знали её?

— Знал. Она часто сидела у меня, когда мать была на работе. Я чай ей наливал, печенье давал. Хороший ребёнок. Жалко, что так вышло.

Вера молчала. Пальцы сжимали кружку. Она хотела спросить про красный крест, про фотографию, про надпись «Спаси дочь». Но что-то останавливало. Она смотрела на Виктора Степановича, на его добрую улыбку, на его руки, на фотографии на стене.

— Вы знаете, кто мог зачеркнуть её лицо на фото? — спросила она осторожно.

Виктор Степанович замер. Улыбка исчезла.

— Какое фото?

— То, что я нашла. За плинтусом. Старое, чёрно-белое. Анна в центре. Лицо зачёркнуто красным.

Он долго молчал. Смотрел на стол, на свои руки, на кружку. Потом медленно поднял голову.

— Не знаю, — сказал он тихо. — Может, дети. Или кто-то из соседей. Многие злились на Анну. Она была... странной. Много знала, много видела. Не всем это нравилось.

— Что значит — много знала?

— Она работала в библиотеке. Читала много. Говорила, что в доме что-то не так. Что за стенами кто-то есть. Я считал, что это нервы. Переезд, одиночество. А она боялась. Всегда закрывала дверь на два замка. Окна запирала. Даже ко мне в гости не заходила — говорила, что следит за ней кто-то. Я не верил.

Вера смотрела на него. Она видела, как он говорит — спокойно, ровно, без эмоций. Как будто рассказывает историю, а не жизнь.

— Кто за ней следил?

— Не знаю. Она не говорила. Только однажды сказала: «Виктор Степанович, если со мной что-то случится, скажите Оксане, чтобы она уехала. Подальше. И не возвращалась». Я спросил почему. Она не ответила. Через неделю она упала с лестницы.

Тишина повисла в комнате. Вера слышала, как тикают часы на стене — старые, с маятником. Как за окном шумит ветер. Как дышит Виктор Степанович — ровно, глубоко.

Она подняла глаза на него. Он сидел, опустив голову, и смотрел в кружку.

— Я хочу найти Оксану, — сказала Вера. — Мою сестру.

Виктор Степанович поднял голову. В глазах мелькнуло что-то — удивление, или тревога.

— Твою сестру? — переспросил он. — Ты знаешь, что она твоя сестра?

— Догадываюсь.

Он кивнул, помолчал.

— Она уехала из Твери. Я слышал, что в Москву, но не знаю точно. Может, она не хочет, чтобы её нашли.

— Почему?

Он пожал плечами.