Мурат Карадениз – Смотритель (страница 2)

Не вызывать? Тогда он становится соучастником. Если кто-то найдёт тело, а он не сообщит, его уволят. Или посадят. Или то и другое. А если у него дома найдут ключ-бирку? А если в камере хранения — папку с делом, которое он должен был уничтожить?

Егор встал, подошёл к печке, приложил ладонь к горячему металлу. Боль отрезвила. Он знал, что нужно делать — или почти знал. Морозов сказал не лезть. Но Морозов не знал, что у женщины в кармане была записка с именем Егора. Если бы он узнал, он бы сказал что-то другое. Может быть, он сказал бы: «Жги всё». Или: «Сдавайся». Но Егору нужно было понять.

Только понять. Не спасти. Не наказать. Просто понять, как это оказалось связано с ним.

Он решил молчать. По крайней мере, до утра.

Егор сунул бирку и записку в ящик стола, под старые журналы. Запер ящик на ключ — единственный ключ, который всегда был при нём. Потом сел на своё место, налил из чайника остывший чай, сделал глоток. Горький, почти холодный. Он смотрел на окно, в котором отражалась его собственная усталая физиономия. Седые виски, мешки под глазами. Сорок два, а выглядит на пятьдесят. Работа смотрителем сделала своё дело — он научился молчать и ждать. Но сейчас он не мог ждать.

В дверь постучали.

Егор вздрогнул, едва не расплескав чай. Стук был настойчивый, но не громкий — как будто стучащий не хотел привлекать лишнего внимания. Егор подошёл к двери, приоткрыл на цепочке.

На пороге стоял Михаил.

Егор узнал его сразу — высокий, худощавый, с вечно опущенными плечами. Обслуживающий персонал. Михаил работал в санатории дольше всех, сколько Егор помнил. Он знал все коридоры, все закутки, все замки. Он чинил краны, менял лампочки, открывал двери, когда кто-то терял ключи. Говорили, что у него есть мастер-ключ от всех помещений. Егор не проверял, но верил.

— Ты что, не спишь? — спросил Михаил. У него был тихий голос, почти шёпот. — У тебя свет горел.

Егор посмотрел на свою лампу. Она действительно горела — тусклая, но заметная из темноты. Он вспомнил, что окно сторожки выходит прямо на дорожку. Любой, идущий мимо, видел свет.

— Батарея капала, — соврал Егор. — Проверял.

Михаил кивнул. Его лицо было спокойным, даже скучающим. Он смотрел мимо Егора, куда-то в глубину сторожки, но взгляд его был пустым.

— Всё нормально? — спросил Егор.

— Нормально, — ответил Михаил. — Только ты не спишь. Я зашёл проверить. У нас в прошлом году был случай — заснул с печкой, чуть не сгорели.

Егор молчал. Он ждал, что Михаил уйдёт. Но тот стоял, переминаясь с ноги на ногу. Ботинки его были мокрыми — Егор заметил это, когда свет упал на пол. Влажные следы тянулись от порога к столу. Следы были с западной стороны. Оттуда, где стоял третий корпус.

Егор почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он знал эту дорожку — через котельную, мимо старого склада, вдоль забора. Там не было асфальта, только земля и грязь. Но зимой она становилась твердой, и мокрые следы оставались только тогда, когда кто-то заходил в тёплое помещение с мороза. Михаил был на улице. И он пришёл с запада.

— Я спать пошёл, — сказал Михаил и развернулся. — Ты тоже ложись.

Егор смотрел, как он уходит. Шаг, второй, третий. Михаил двигался плавно, бесшумно, как тень. Никакой хромоты. Егор вспомнил запись с камеры — человек в капюшоне, прихрамывающий на левую ногу. Михаил не хромал сейчас. Но он мог прихрамывать вчера. Жаловаться на спину. Всё это могло быть совпадением. Или нет.

Егор закрыл дверь, задвинул засов. Он повернулся к столу, где в ящике лежали бирка и записка. И подумал: Михаил знал, что Егор не спит. Михаил видел свет. И пришёл проверить — хотя никогда не проверял раньше. За два года работы он ни разу не заходил в сторожку ночью.

Егор посмотрел на пол. Там, где стоял Михаил, остались мокрые отпечатки. Он опустился на корточки, разглядывая их. Следы вели от порога к столу и обратно. На подошве был рисунок — глубокий протектор, в котором застряла грязь. Грязь была тёмной, почти чёрной. Такая грязь была только на западе, у третьего корпуса, где земля не промерзала из-за старой канализации.

Егор выпрямился. Он снова подошёл к окну и выглянул. Михаил уже исчез в темноте. Только его следы уходили в сторону жилого блока, где он снимал комнату.

Егор стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Сердце колотилось слишком громко. Он смотрел в ночь и пытался не думать. Не думать о том, что Михаил мог быть там, в третьем корпусе. Что он мог видеть тело. Или оставить его.

Но думать не получалось.

В голове звучал голос Морозова: «Ты уже не при делах». Но Егор чувствовал — он только что стал при делах. Глубже, чем когда-либо. Потому что на его двери, в его сторожке, стоял человек, который пришёл с запада. С той стороны, где лежало мёртвое тело с ключом Егора в руке.

Егор отошёл от окна, сел за стол и открыл ящик. Он достал бирку и записку, положил перед собой. Свет лампы падал на картонный прямоугольник. Номер 17. Он провёл пальцем по краю.

И понял, что теперь уже не сможет забыть. Не сможет сделать вид, что ничего не видел. Потому что ключ в руке мёртвой женщины был его. И человек, который пришёл с запада, знал это.

Егор закрыл глаза. В голове билась одна мысль: «Почему Михаил пришёл с западной стороны?»

Он не знал ответа. Но знал, что утром пойдёт на вокзал.

Глава 2

Егор не спал. Он сидел за столом до самого рассвета, глядя на ключ-бирку и записку. Свет лампы казался жёлтым и больным. Несколько раз он вставал, подходил к окну, вглядывался в темноту, но там никого не было. Михаил не возвращался. Тишина стояла такая, что слышно было, как гудит трансформатор на столбе. Егор пил холодный чай и пытался собрать мысли в кучу, но они разбегались.

В шесть утра, когда небо за окном начало сереть, он решился.

Он вышел из сторожки, запер дверь и направился к своей старой «Ладе», припаркованной у ворот. Машина завелась с третьего раза — мороз схватил аккумулятор. Егор прогрел мотор, включил печку и выехал на трассу. До города было сорок минут. Дорога пустая, только редкие фуры шли навстречу. Егор смотрел на снежные поля за окном и думал о женщине. Он не знал её имени. Не знал, кто она, откуда, зачем пришла. Но она держала в руке его ключ.

Вокзал встретил его привычной утренней суетой. Редкие пассажиры — кто-то с чемоданами, кто-то с детьми, — спешили к поездам. Егор прошёл в зал ожидания, где располагалась камера хранения. Старый автомат, ряд металлических ячеек. Он подошёл к ячейке номер 17, достал из кармана бирку, вставил в щель. Механизм щёлкнул, дверца открылась. Егор заглянул внутрь.

В ячейке лежала папка. И старый навигатор.

Егор вытащил папку, проверил. Внутри — пусто. Только обложка с надписью «Дело №48». Он помнил эту папку. В ней были материалы дела, которое он вёл два года назад — последнего дела, когда он ещё работал следователем. Оно касалось пропавшей девочки, и он провалил его. Промахнулся, не заметил главного, позволил уликам исчезнуть. Начальство вынесло ему выговор, потом перевели в другой отдел, потом он уволился сам. Папка должна была пойти в архив, но Егор забрал её — чтобы не забыть. Чтобы помнить, как можно ошибиться. Он положил её в ячейку, чтобы жена не нашла. И забыл о ней на два года. А теперь она была пуста.

Он взял навигатор. Старый, потёртый, с треснутым экраном. Он включался, но на дисплее плыли полосы. Егор нажал на кнопку меню, пролистал до «Истории маршрутов». И замер.

Последняя точка: санаторий «Бор». Дата — вчерашняя.

Егор перевёл дыхание. Кто-то брал его навигатор. Но как? Он был в ячейке, закрытой на ключ. Единственный ключ — тот самый, который держала в руке мёртвая женщина. Значит, она открыла ячейку. Она взяла навигатор. И она же — или кто-то другой — вернула его обратно. Или не вернула, потому что навигатор был здесь.

Егор перевернул папку в руках. На обложке, с внутренней стороны, он заметил что-то — надпись ручкой. Он повернул папку к свету, прочитал.

«Анна Рощина. Звонила 20.12».

Егор вгляделся в почерк. Не его. Незнакомый, аккуратный, женский. Анна Рощина. Теперь у женщины, лежащей в корпусе, появилось имя. Она звонила. Но кому? И когда — двадцатого декабря, то есть три дня назад. Значит, она знала о ячейке. Она знала номер. Но как она узнала? Егор никому не говорил о папке. Он не оставлял записок. Он даже сам забыл, где лежит ключ.

Он прислонился спиной к металлическим ячейкам, закрыл глаза. В голове билась одна мысль: «Анна Рощина». Она звонила. Значит, она искала эту ячейку. Или её искали. Но ключ был у неё — в руке, когда она умерла. Она открыла ячейку, взяла навигатор, положила его обратно. Зачем? Чтобы кто-то другой нашёл его? Или чтобы Егор нашёл?

Он открыл глаза, посмотрел на навигатор. Экран всё ещё горел, показывая последний маршрут. От вокзала до санатория. И дата — вчерашняя. Анна приехала в санаторий. Она знала, где он. Она пришла к нему. Или к Михаилу.

Егор убрал навигатор в карман, закрыл ячейку. Он стоял в пустом зале ожидания, слушая, как объявляют посадку на поезд до областного центра. Голос был механическим, равнодушным. Егор повернулся и пошёл к выходу. На улице светило солнце — низкое, зимнее, почти не греющее. Снег под ногами скрипел, и этот звук казался единственно реальным.

Он сел в машину, положил навигатор на пассажирское сиденье. Смотрел на него, не заводя мотор.