Мурат Карадениз – Шкатулка Калиостро (страница 2)

Впереди возвышалось здание бывшей аптеки Пеля — три этажа из красного кирпича, с облупившейся штукатуркой и выбитыми стёклами на втором этаже. До войны это была одна из самых известных аптек Санкт-Петербурга — её основали ещё в XVIII веке, и даже Пушкин, говорят, захаживал сюда за лекарствами для Натальи Николаевны. Теперь — руина, как и всё вокруг. Кирпичная кладка кое-где обвалилась, обнажая рваные дыры, в которых виднелись обгоревшие балки. Похоже, в аптеку попала бомба в прошлом году — или зажигалка. Алексей не помнил. Все дни смешались в один бесконечный блокадный кошмар.

У входа стоял патруль — двое красноармейцев с винтовками наперевес. Оба были худые, с землистыми лицами, обмороженными щеками и воспалёнными глазами. Один из них, молодой парень, с трудом поднял руку для приветствия — видно было, что каждое движение даётся ему с трудом. «Товарищ капитан, — сказал он сиплым голосом. — В подвале труп. Санитары ждут, пока вы осмотрите, но долго не могут — у них ещё два вызова в очереди». Алексей кивнул, сунул руки в карманы шинели и шагнул внутрь.

В нос ударил запах сырости, гнили и ещё чего-то кислого, напоминающего уксус или прокисшее вино. Этот запах был настолько сильным, что Алексея едва не вырвало — он зажал нос рукавом и постоял несколько секунд, привыкая. Потом спустился по скрипучей деревянной лестнице в подвал. Ступени прогибались под его весом, грозясь провалиться, и на каждой из них Алексей внутренне готовился к тому, что сейчас ухнет в темноту и сломает ногу. Но лестница выдержала. Чудо.

Подвал был просторным, с низкими кирпичными сводами, выложенными ещё при Екатерине II — кладка была в отличном состоянии, несмотря на возраст. Когда-то здесь хранились лекарственные травы, склянки с настойками и порошки в фарфоровых банках. Теперь пол был усыпан битым стеклом и обрывками бумаги — рецептами, этикетками, какими-то бланками довоенного времени. Алексей перешагивал через осколки осторожно — они хрустели под подошвой валенок, как свежий наст.

В углу, у дальней стены, лежал труп красноармейца. Тело было неестественно скрючено — ноги поджаты к животу, руки вытянуты вперёд, как будто убитый пытался ползти или защищаться. Лицо было серым, восковым, с глубоко запавшими щеками и приоткрытым ртом. Глаза были широко открыты, но взгляд был мёртвым, остекленевшим. На шее зияла глубокая рана — как будто кто-то перерезал горло ножом с зазубренным лезвием, не одним движением, а несколькими, в исступлении. Крови было много — она залила воротник шинели, засохла коричневыми потёками на груди и на полу рядом с телом образовала небольшое тёмное пятно, вмёрзшее в бетон.

Но не это привлекло внимание Алексея. Он присел на корточки, разглядывая содержимое застывшей руки убитого. Пальцы были сведены трупным окоченением — разжать их можно было только с усилием, ломая кости. Алексей потратил минуту, осторожно отгибая онемевшие пальцы один за другим. В ладони оказался зажат маленький фарфоровый флакон.

Флакон был не больше мыльницы, изящной формы — с узким горлышком и выпуклыми боками. Алексей поднёс его к свету — единственная лампочка горела над лестницей, давая тусклый жёлтый свет. На боку флакона он увидел клеймо Императорского фарфорового завода — двуглавый орёл, и надпись вязью, которую с трудом удалось разобрать: «Cagliostro. 1780». Флакон был пуст, но на внутренних стенках оставался мутный налёт, а с дна, когда Алексей перевернул его, посыпались крошки засохшей пробки — чёрные, похожие на уголь. Алексей понюхал флакон — тот самый кислый запах, который он учуял при входе, исходил именно отсюда. Он поставил флакон на ладонь, взвесил. Лёгкий. Совсем лёгкий.

На стене за трупом кто-то нарисовал углём странный символ: змею, кусающую свой хвост. Рисунок был грубый, наспех сделанный — видимо, убийца не тратил время на художества. Но узнать этот символ было легко.

— Уроборос, — тихо произнёс Алексей. Он видел этот символ раньше — в старых масонских книгах, которые разбирал в архиве Эрмитажа ещё до войны, когда работал над диссертацией по геральдике. Тогда ему казалось, что это просто история, прошлое, которое не имеет отношения к реальной жизни. Теперь Уроборос смотрел на него со стены блокадного подвала, нарисованный кровью и углём.

Сверху послышались крики. Женский голос, истошный, срывающийся на визг. Алексей поднялся по лестнице на первый этаж как раз в тот момент, когда женщина в рваном платке — худая, бледная, почти прозрачная от голода — рванулась к лестнице в подвал. Патрульные попытались её задержать, но она вырвалась, кусаясь и царапаясь. «Гриша! Гришенька! — кричала она, не своим голосом. — Господи, за что?»

Она добежала до трупа, упала на колени в лужу замёрзшей крови, завыла — глухо, страшно, как воют по покойникам в деревнях. Алексей не мешал ей. Он стоял у лестницы и ждал, пока первый порыв горя не утихнет. Потом он помог ей подняться — взял под локоть, вывел из подвала, усадил на перевёрнутый ящик, который служил вместо скамейки.

— Вы вдова? — спросил он тихо.

Женщина кивнула, вытирая слёзы рукавом — рукав был мокрый от слёз и соплей, на запястье виднелись синие вены, выступающие сквозь тонкую кожу. Она была истощена до предела — такие умирают от дистрофии за несколько дней, если не начать их кормить. Алексей достал из кармана сухарь — свой паёк на обед — и сунул ей в руку. «Поешьте, — сказал он. — И расскажите мне всё, что знаете».

Женщина откусила кусочек сухаря — маленький, как воробей клюёт — и заговорила, глотая слёзы и крошки.

— Он работал здесь сторожем после войны. Ну, когда аптеку закрыли. Аптека Пеля, говорят, знаменитая была, ещё при царе. Гриша говорил, что в подвале ещё довоенные запасы остались — какие-то старые флаконы, микстуры, порошки. Он хотел их на спирт обменять, чтобы мне на блокаду... на хлеб... — Она запнулась, закашлялась. — Гриша говорил, что приходили к нему какие-то люди. Немцы, говорил, или не немцы — на ломаном русском, но в форме нашей. Он не понял. Спрашивали про «шкатулку» и про какие-то «артефакты». Гриша ничего не знал, он клялся! Он просто аптекарь был, сторож!

Алексей нахмурился. «Шкатулка», «артефакты» — эти слова выбивались из привычного словаря блокадного Ленинграда. Здесь говорили о хлебе, о пайках, о бомбёжках, о том, у кого умер ребёнок. «Шкатулка» звучало как из другой жизни.

— Они вернулись вчера, — продолжала женщина. — Гриша не хотел пускать, но они силой... Я слышала крики из подвала, а потом тишина. Я испугалась, убежала к соседям. А сегодня пришла — а он... — Она снова заплакала, закрыла лицо руками. Алексей дал ей напиться воды из фляги — тёплой, отдающей ржавчиной.

— Спасибо, — прошептала женщина. — Вы найдёте их, товарищ капитан?

— Найду, — ответил Алексей. Он не знал, говорит ли правду, но врать ей в таком состоянии было бы жестоко.

Он поднялся наверх. У входа его уже ждал лейтенант из особого отдела — молодой, с острым кадыком и подозрительным взглядом. В петлицах лейтенанта блестели две маленькие шпалы. «Товарищ капитан, — сказал он без приветствия. — Приказ сверху: дело закрыть, тело передать родственникам для захоронения. Война — сами понимаете — не до бандитских разборок». Алексей хотел возразить, но лейтенант уже повернулся и зашагал прочь, на ходу доставая папиросу.

Алексей подождал, пока санитары завёртывали труп в промасленную ткань — грубую, пропитанную чем-то вонючим, чтобы замедлить разложение. Женщину увели — она шла, пошатываясь, держась за стену. Патрульные перекуривали на улице, обсуждая свои похоронные дела — у кого жена умерла, у кого дети.

Алексей задержался. Он ждал, пока патрульные уйдут, пока на лестнице стихнут шаги, пока хлопнет входная дверь. Когда в аптеке не осталось никого, кроме него, он снова спустился в подвал.

Он осматривал стены методично, дюйм за дюймом. Провёл рукой по кирпичной кладке — шершавой, холодной, кое-где покрытой инеем. В дальнем углу, за ржавым угольным щитом, он заметил неладное — кирпичи здесь были светлее, чем остальные, а раствор между ними ещё не полностью высох. Недавняя кладка. Алексей отодвинул щит — тот заскрипел, отвалился кусок ржавчины, оставив коричневый след на перчатке.

За щитом оказалась ниша, выложенная кирпичом, но кирпичи были недавно разобраны и снова заложены наспех — криво, небрежно, кое-как. Кто-то был здесь до него — и не один. В нише остались следы: обрывок газеты «Ленинградская правда» за август 1941 года, окурок папиросы «Беломор» (свои? чужие? — непонятно, «Беломор» курили все — и красноармейцы, и сотрудники НКВД, и, наверное, немецкие агенты, если у них была такая возможность), и пустой спичечный коробок с надписью «Ленинградская спичечная фабрика — 1940».

Алексей выпрямился. Он посмотрел на флакон, который всё ещё сжимал в руке. Флакон был изящный, дорогой — такие делали в XVIII веке на Императорском фарфоровом заводе для аптекарских нужд. Клеймо «Cagliostro. 1780» не оставляло сомнений: флакон принадлежал знаменитому авантюристу.

Убитый красноармеец ничего не знал — Алексей был в этом уверен. Он был случайной жертвой, оказался не в том месте не в то время. А может, его убили именно потому, что он что-то видел или слышал. Флакон — это улика. Но не единственная. В нише должны были быть другие предметы. Алексей чувствовал это нутром — так охотник чувствует след зверя. Тот, кто убил красноармейца, опередил Алексея. Он забрал то, что лежало в нише, а флакон обронил в спешке.