Мурат Карадениз – Пепел Гоголя (страница 3)
Алексей сжал трубку.
— Кто-то убил Розанова, чтобы заставить его молчать.
— Или чтобы забрать шкатулку, — поправила Елена. — Розанов был близок к разгадке. Он говорил мне, что знает, где она. Но он не сказал мне, где. Он боялся, что я тоже могу пострадать.
— Вы знаете, кто мог убить его?
— Нет. Но я знаю, что он боялся Глухова.
Алексей замер. Глухов. Снова Глухов.
— Почему Глухова?
— Розанов говорил, что в списке Гоголя есть фамилия предков Глухова. Что Глухов боится, что правда выйдет наружу. Он готов на всё, чтобы скрыть её.
Алексей перевёл взгляд на фотографию шкатулки. Вензель «М.Ф.», дата «1796». Он спросил:
— Она была у Екатерины? Эта шкатулка?
В трубке повисла долгая пауза.
— Капитан, — сказала Елена тихо, почти шёпотом. — Вы не представляете, с чем связана эта шкатулка. Она прошла через руки Екатерины, через Павла, через декабристов, через Гоголя. Она хранит правду, которая может разрушить Россию. Если вы найдёте её, вы не сможете просто вернуть её в библиотеку. Вы должны будете выбрать: сохранить тайну или разрушить всё.
Алексей смотрел на фотографию шкатулки и чувствовал, как тяжесть этого выбора ложится на его плечи. Он не знал, что он выберет. Но он знал, что должен найти шкатулку.
— Я найду её, — сказал он. — Я обещаю.
Он положил трубку и посмотрел на дневник Розанова. Последняя запись была сделана 15 июня, за день до смерти.
Алексей закрыл дневник. Розанов не успел. Кто-то опередил его. И теперь шкатулка могла быть в руках тех, кто хотел уничтожить правду.
Алексей взял фотографию шкатулки ещё раз. Вензель «М.Ф.», дата «1796». Он знал, что это только начало. Но он также знал, что должен дойти до конца.
Он спрятал фотографию и дневник в сейф, закрыл его и вышел из кабинета. На улице его ждала война. Но внутри — правда, которую он должен был найти.
ГЛАВА 3. «Гоголь и Пушкин»
Время:1833 год, осень, после обеда
Место:Санкт-Петербург, дом Пушкина на Мойке
Флэшбек | Гоголь
Гоголь сидел в кабинете Пушкина и чувствовал себя мальчишкой, попавшим в храм. Всё здесь дышало величием — книги до потолка, портреты на стенах, тяжёлые шторы, приглушённый свет лампы. И сам Пушкин — живой, настоящий, тот, чьи стихи Гоголь знал наизусть ещё в Нежинской гимназии.
Пушкин сидел напротив, закинув ногу на ногу, и смотрел на Гоголя с лёгкой насмешкой. Он был старше на десять лет, но казался моложе — живой, быстрый, с горящими глазами. Он только что закончил писать и отложил перо.
— Николай Васильевич, — сказал Пушкин, — я позвал вас не просто так. У меня есть кое-что для вас. Вернее, для вашего пера.
Он поднялся и подошёл к старому сундуку в углу кабинета. Гоголь смотрел, как Пушкин копается в сундуке, вытаскивая старые бумаги, книги, какие-то безделушки. Наконец он выпрямился, держа в руках шкатулку.
Тёмное дерево, инкрустация серебром, потёртые углы. Шкатулка казалась старой — может быть, столетней, может быть, старше. На крышке едва угадывался вензель. Гоголь не мог разобрать, чей он был.
Пушкин поставил шкатулку на стол и открыл её. Внутри лежали бумаги — пожелтевшие, исписанные мелким почерком, некоторые с сургучными печатями.
— Это письма, — сказал Пушкин. — Они компрометируют многих. Я не знаю, кто их собрал, но они опасны.
Гоголь подошёл ближе и взял одно из писем. Он развернул его и прочитал несколько строк. Кровь отхлынула от его лица.
— Это же... — начал он.
— Да, — кивнул Пушкин. — Министры, генералы, даже члены царской семьи. Здесь всё — интриги, заговоры, предательства. Тот, кто обнародует это, уничтожит половину империи.
Гоголь перевёл взгляд на Пушкина.
— Откуда это у вас?
Пушкин усмехнулся:
— Досталось по наследству. Мой отец был близок ко двору. Он знал, что эти бумаги опасны, и спрятал их. Я нашёл их случайно, когда разбирал старые вещи после его смерти.
Он закрыл шкатулку и посмотрел на Гоголя долгим, тяжёлым взглядом.
— Николай должен знать, что среди его приближённых — предатели. Но я не могу это опубликовать. Меня убьют.
Гоголь кивнул. Он понимал, что Пушкин говорит правду. Опубликовать эти письма — значит подписать себе смертный приговор.
— Я сохраню это для вас, — сказал Гоголь.
Пушкин покачал головой:
— Не для меня. Для правды.
Он протянул шкатулку Гоголю. Тот взял её осторожно, как ребёнок берёт хрупкую игрушку.
— Берегите её, — сказал Пушкин. — Она может изменить всё.
Прошло двадцать лет. Двадцать лет, за которые случилось многое. Пушкин был убит на дуэли в 1837-м. Гоголь пережил его, но сам был уже на исходе. Созданное им довело его до безумия. «Мёртвые души» — первый том — потрясли Россию. Второй том не давал покоя.
Гоголь стоял у камина в своём доме на Никитском бульваре и смотрел на шкатулку. Ту самую, которую ему дал Пушкин. Он держал её в руках и чувствовал тяжесть — не физическую, а другую. Тяжесть правды, которую он нёс двадцать лет.
Вокруг него — разбросанные листы «Мёртвых душ». Второй том. Тот, над которым он работал так долго. Тот, который должен был завершить его дело. Но он не мог его закончить. Потому что правда, которую он хотел сказать, была слишком страшной.
Он подошёл к камину, держа в руках главную тетрадь. Пламя уже разгорелось. Гоголь посмотрел на огонь, на шкатулку, на разбросанные листы.
— Я сожгу всё, — прошептал он. — Всё, что написал. Всё, что хранил.
Он кинул тетрадь в огонь.
Пламя жадно схватило бумагу. Страницы чернели, сворачивались, превращались в пепел. Гоголь смотрел на это с безумной улыбкой. Но когда он отвернулся, его взгляд упал на шкатулку. Она лежала на столе, нетронутая. Её он не сжёг.
Потому что в ней была правда. Правда о заговоре, правда о предателях, правда, которую он нёс двадцать лет. Он не мог уничтожить её. Даже сейчас, когда его рассудок был почти разрушен, он знал — правду нельзя уничтожить.
Он поднял шкатулку и подошёл к половице, которая шаталась уже несколько лет. Он поддел её пальцами, сунул шкатулку в пустоту и задвинул половицу на место.
— Она будет ждать, — прошептал он. — Она будет ждать того, кто сможет ею воспользоваться.
Он не знал, когда это произойдёт. Через десять лет? Через двадцать? Через сто? Но он знал — правда не исчезнет. Она будет ждать.
Где-то за дверью стоял Семён. Он смотрел в щёлочку и видел, как барин прячет шкатулку. Он слышал слова, которые Гоголь шептал, и понимал — это важно. Он не знал, что там, но он знал — он должен сохранить это.
Семён отступил от двери и вернулся в свою комнату. Он лёг на кровать и смотрел в потолок, не в силах уснуть. Он думал о барине, о шкатулке, о том, что она хранит. И он знал — однажды он должен будет рассказать об этом. Тому, кто сможет понять.
ГЛАВА 4. «Царская шкатулка»
Время:1565 год, зима
Место:Москва, Александровская слобода
Флэшбек | Иван Грозный и Малюта Скуратов
Зимний ветер завывал за стенами Александровской слободы, заметая сугробами деревянные переходы между теремами. В опочивальне царя было жарко натоплено — трещали свечи, дымили кадила, по стенам плясали тени от пламени. Иван Васильевич сидел в резном кресле, положив руки на колени. Он был бледен, веки припухли от бессонницы, и только глаза горели — как два угля, которые не могли погаснуть.
Перед ним, на дубовом столе, покрытом алым сукном, стояла шкатулка. Тёмное дерево, кованые углы, серебряный вензель — «I.Г.» — искусно вырезанный на крышке.
Царь смотрел на неё так, словно видел сквозь дерево бумаги, сложенные внутри. Он знал их содержание. Имена. Списки. Те, кто готовил заговор против него. Бояре, дворяне, даже близкие слуги. Все они хотели его смерти. И все они были записаны здесь.