Мурат Карадениз – Папка 204 (страница 3)

Отец. 2005 год. Официальная причина — инфаркт. Врачи сказали: ослабленное сердце, работа, стресс, не выдержало. Егору было девять лет. Он помнил, как сидел на кухне, как соседи приносили еду, как Галина из квартиры 1 гладила его по голове и говорила: «Держись, Егорушка, ты теперь мужчина». Она приносила пирожки, чай, сидела с ним до вечера. Она была добрая. Она была рядом.

Он закрыл файл. Экран мигнул, загрузился следующий список. Егор открыл его. Там были фамилии. Семь. Васильев, Серебрякова, Петров, Серебряков, Широков, Михайлов, Кузнецов. Он пролистал. У всех — причина смерти: сердце. Метод: дигоксин. Даты — с 1996 по 2024. Семь человек за двадцать восемь лет. Егор посчитал. Семь. Ровно семь. Папок в сервере было девять. Две пустовали — Галина и квартира 6, старик в доме престарелых. Остальные — семь. Жильцы, которые жили в доме. Которые умерли. Все, кроме двух. Внизу страницы была приписка. От руки, шариковой ручкой. Он узнал почерк — тот же, что в досье Петрова. Тот же, что в папке «1». «Все цели достигнуты. Жильцы дома 14 очищены».

Егор смотрел на эту фразу. Буквы были круглыми, аккуратными, с нажимом. Кто-то старался. Кто-то писал медленно, выводя каждую букву. Словно подводил черту. Подводил итог. Он закрыл ноутбук. Крышка хлопнула, глухо. В комнате повисла тишина. Он встал. Ноги дрожали. Он подошёл к окну, провёл пальцами по стеклу. Пальцы оставили следы на влажной поверхности. На улице — снег. Свет фонаря падал на двор, на голые кусты, на скамейку. Никого. Пусто.

Егор вернулся к столу. Открыл ноутбук. Нашёл в браузере строку поиска. Пальцы дрожали, он печатал медленно, с ошибками. «Дигоксин». Страница загрузилась. Текст. Медицинские термины. Сердечный гликозид. Применяется при мерцательной аритмии, сердечной недостаточности. Передозировка — тошнота, рвота, головокружение, остановка сердца. Летальный исход — от двух до четырёх часов. В крови не определяется после шести. Токсикологическая экспертиза — сложная, требует специфических тестов. Егор читал, и холод разливался по телу. От кончиков пальцев до позвоночника. Дигоксин. Без следа. Идеальное орудие. Человек умирает от сердечного приступа, и никто не проверит. Зачем? Он здоров. Он не болел. Врачи скажут — внезапная остановка сердца. Спишут на стресс, на возраст, на образ жизни. Закопают. Забудут.

Он закрыл браузер. Открыл папку «204» снова. Пролистал файлы. Нашёл досье Галины. Пусто. Только одна строка. «Объект активен. Наблюдение продолжается». Он нашёл досье старика из квартиры 6. Тоже пусто. Только дата: 28.02.2026. Напротив — вопрос. Кто-то ставил его, задумавшись. Дата была недалёкой. Через три месяца. Егор посмотрел на календарь на стене. Ноябрь. Пластиковый лист, перекинутый на нужный месяц. Он купил его в сентябре, в «Пятёрочке», за девяносто рублей. Просто календарь. Просто даты. Он подошёл к календарю. Провёл пальцем по числам. Ноябрь, декабрь, январь, февраль. 28 февраля 2026 года. Через три месяца. Три месяца.

Он снова подошёл к столу. Сел. Флешка всё так же торчала из ноутбука, зелёный индикатор мигал. Он достал её, положил перед собой. Чёрная, тонкая, с царапиной. Внутри — семь смертей. Две цели. И дата. Егор смотрел на флешку. Потом поднял взгляд на окно. За стеклом — снег. Свет фонаря. И темнота за ним. Та же темнота, из которой вчера кто-то смотрел на него.

Он не слышал шагов. Не слышал звука. Но он почувствовал — кто-то на лестнице. За стеной. Движение. Тень под дверью. Он замер, не дыша. Смотрел на щель под дверью в коридор. Там было темно. Свет из кухни падал полосой на пол, не доходя до прихожей. Он встал. Бесшумно. Подошёл к двери, прижался ухом к дереву. Холодное, шершавое. Ни звука. Только стук собственного сердца в ушах. Он медленно, беззвучно, повернул замок. Щелчок — тихий, почти незаметный. Приоткрыл дверь на сантиметр. В коридоре — пусто. Только свет из кухни падал на пол, на старый коврик, на стену. Никого.

Егор закрыл дверь. Запер. Вернулся к столу. Сел. Смотрел на флешку. Потом перевёл взгляд на телефон. Старый, кнопочный, лежал на подоконнике. Он взял его. Пальцы набрали номер Галины. Старенький домашний, он знал его наизусть — когда-то, в детстве, она записала его на бумажке и приклеила к холодильнику. Гудки. Один, второй, третий. Четвёртый. Пятый. «Алло?» — голос. Сонный, старческий, с хрипотцой. Егор сглотнул. «Галина, это Егор».

Пауза. Секунда, две. «Егорушка, ты чего так поздно? Случилось что?» Егор смотрел на экран ноутбука. На закрытую папку. На флешку. Он открыл рот, хотел сказать — нашёл досье, дигоксин, семь смертей, ты знаешь, кто это сделал? Но слова застряли в горле. «Ничего, — сказал он. — Просто хотел спросить... Вы пирожки печь собираетесь?»

Тишина. Потом — смех. Сухой, каркающий. «Завтра, Егорушка, завтра. Приду к тебе. С чаем. Ты похудел, я гляжу». Егор сжал трубку. Пальцы побелели. «Приходите», — сказал он. И положил трубку.

Телефон лежал на столе. Экран погас. Егор смотрел на него, потом снова на флешку. Семь смертей. Мать, отец, Петров, Широков — Виктор, который умер сегодня. Он ведь не знал. Он не знал, что он в списке. Но кто-то знал. Кто-то вёл список. Кто-то очищал дом. Егор поднял глаза на стену, на старую фотографию отца. Отец стоял у того же сервера, что и Егор сегодня. В подвале. В пыли. Смотрел в камеру, улыбался. Егор смотрел на фотографию. И думал: отец тоже нашёл папку? Или ему сказали? Или он просто был целью?

Он взял флешку. Сжал в кулаке. Металл нагрелся. Он убрал её в нагрудный карман рубашки, застегнул пуговицу. Встал. Прошёл в прихожую, надел куртку. Посмотрел на дверь. Там, за ней, лестница, подъезд, снег. И кто-то, кто смотрит. Он открыл дверь и вышел.

ГЛАВА 3

Егор проснулся от голосов. Гулких, мужских, с металлическими нотками. Где-то рядом. В подъезде.

Он открыл глаза. Потолок — белый, с трещиной у люстры. Свет из окна — серый, утренний, с синевой. Снег не шёл. Небо было чистым, холодным, безоблачным. Егор моргнул. Прислушался.

Голоса доносились с лестничной клетки. Кто-то говорил громко, резко, с командными нотками. Другой отвечал — тише, спокойнее, с нажимом. Шаги. Тяжёлые, много. Несколько пар. Металлический лязг — что-то уронили на плитку.

Егор сел на кровати. Голова была тяжёлой, во рту — сухо, горько. Он не помнил, как уснул. Помнил только флешку, ноутбук, фотографию. И голос Галины в трубке. «Завтра, Егорушка, завтра». Он провёл рукой по лицу. Кожа была горячей, липкой.

Он встал. Пол под ногами был холодным — линолеум старого дома, с вытертым рисунком, ледяной. Он прошёл в кухню, глянул на часы — 8:47. Проспал. Раньше он никогда не просыпал. Будильник стоял на 7:30, но он его не слышал. Или отключил во сне. Или кто-то отключил. Он подошёл к окну. Во дворе стояла полицейская машина — белая с синей полосой, двигатель работал, из выхлопной трубы шёл пар, оседал на снегу. Рядом — ещё одна, серая, без опознавательных знаков, с тонированными стёклами. Двое мужчин в штатском стояли у подъезда, курили. Один смотрел в телефон, другой — на окна дома, подняв голову. Медленно, методично, как будто считал этажи.

Егор отошёл от окна. Сердце билось часто, глухо, отдавало в висках. Он натянул джинсы, футболку, носки. Ноги дрожали. Он вышел в коридор, завязал шнурки, открыл входную дверь. Приоткрыл на сантиметр. Вдохнул.

Пахло сыростью, холодом и чем-то ещё. Металлическим. Сладковатым. Егор узнал этот запах — кровь. Свежая. Он помнил его из детства, когда отец порезал руку на кухне — тёмная лужица на белом кафеле, запах железа, смешанный с мылом. И потом — в морге, когда хоронили мать. Холодный воздух, дезинфекция, и под всем этим — тот же привкус, тягучий, липкий, оседающий на языке. Егор сглотнул. Горло сжалось, сузилось.

На лестничной площадке второго этажа стояли полицейские. Трое в форме, двое в штатском. Дверь квартиры 7 была открыта настежь. Из неё тянулся свет — яркий, белый, не ламповый. Кто-то включил переносные лампы, они гудели, нагревали воздух. Кто-то в белом халате стоял на коленях у входа, фотографировал порог.

Егор спустился на пролёт. Остановился. Полицейский в форме повернулся к нему — молодой, с красным лицом, с бляхой на груди: «Вы здесь живёте?»

Егор кивнул. «Третий этаж, квартира 5. Что случилось?»

Полицейский помедлил, обернулся на дверь, потом снова на Егора. «Убийство. Сосед ваш. Виктор Широков».

Егор сглотнул. Горло пересохло, язык прилип к нёбу, он с трудом смочил губы. Он знал. Он уже знал. Папка, флешка, фотография. «Объект устранён». Виктор был в списке. Виктор должен был умереть. Он умер. И Егор смотрел на это с экрана ноутбука за два часа до того, как это случилось.

«Можно посмотреть?» — спросил Егор. Голос сел, прозвучал глухо.

Полицейский нахмурился. «Не положено. Отойдите, пожалуйста».

Егор не отошёл. Он стоял, смотрел в открытую дверь. Тело лежало в коридоре, лицом вниз, в луже крови. Виктор был в той же одежде, что вчера, когда Егор видел его в подъезде. Синяя куртка, джинсы, кроссовки. Голова повёрнута в сторону, к стене, глаза открыты, застыли, смотрели в угол. Рот приоткрыт. Под ним — тёмное пятно, растёкшееся по полу, уже засохшее по краям, но в центре ещё влажное, тёмно-бордовое, почти чёрное. Шея была в крови, и Егор видел рану — узкую, чистую, с ровными краями, чуть ниже уха. Такой же удар, как на фотографии. Такой же, как в папке. Он узнал почерк. Кто-то делал это уже не в первый раз.