Мурат Карадениз – Итальянская петля (страница 2)
Но что-то в нём было не так.
Он наклонился, присмотрелся к краске. Оттенок. Тон. Жёлтый в одежде святой Екатерины был слишком ярким, слишком уверенным, слишком... новым. Не тем приглушённым, тёплым тоном, который использовали итальянские мастера XVI века. А тем, который появился только в XIX веке.
Кадмий жёлтый.
— Это копия, — сказал Алексей тихо. — Кто-то сделал копию. Идеальную. И подменил оригинал.
Люди за его спиной переглянулись. Один из них, боец отряда МПВО, сдвинул фуражку и спросил:
— Но как, товарищ Ухтомский? Мы проверили всё. Эта комната была заперта. Её не открывали с начала войны.
Алексей поднял взгляд. Он посмотрел на стену, туда, куда указывал боец.
На стене, прямо над столом, где лежал картон, было написано углём. Слова были крупными, уверенными, будто их выводил человек, который знал, что их прочтут. Человек, который оставил это сообщение не для случайных зевак, а для того, кто будет искать.
Алексей стоял, глядя на надпись, чувствуя, как внутри него затягивается узел. Цепь. Это была цепь. Он не знал, кто и когда её начал, но он понимал, что стал её звеном. Что-то тянулось из глубины XIX века, через революции, через войны, через смерть и забвение. И теперь оно пришло к нему.
Он вышел из подвала, поднялся по лестнице, прошёл через главный вестибюль и вышел на улицу. Воздух снаружи был свежим, но всё ещё пах гарью — этот запах въелся в его одежду, в его волосы, в его лёгкие. Он сделал глубокий вдох, чтобы прочистить их, и почувствовал, как холодный ветер касается лица.
Из машины выскочил адъютант. У него было странное лицо — бледное, растерянное, будто он увидел что-то, чего не должен был видеть.
— Товарищ Ухтомский, — сказал он, — только что сообщили. Профессор Серебряков найден.
Алексей повернулся к нему.
— Где?
— У Тучкова моста. Он был в сознании, но бредил. Мы отправили его в госпиталь.
— Жив?
— Жив. Но...
Адъютант запнулся. Он опустил глаза, будто не хотел говорить дальше.
— Что «но»? — спросил Алексей. Голос его был ровным, но внутри всё сжалось, и он чувствовал, как сердце начинает биться быстрее.
— Он ничего не помнит, товарищ Ухтомский. Вообще ничего. Врачи говорят — контузия. Амнезия. Он не узнаёт даже своё имя. Он смотрит на людей и не понимает, кто они. Он говорит на каком-то странном языке — то ли итальянском, то ли ещё на чём-то. И он повторяет одно слово. Кадмий.
Алексей замер. В ушах снова загудело — не от взрыва, от тишины, которая вдруг образовалась вокруг. Он повернулся к адъютанту, и в его взгляде было то, чего лейтенант не видел никогда — холодная, стальная решимость, которая не оставляла места для сомнений.
— Что значит — ничего не помнит? — спросил Алексей. — Где он? Ведите меня к нему.
ЧАСТЬ I. «ГОРЬКИЙ МИНДАЛЬ»
ГЛАВА 1. «Живой мертвец»
Время: 16 июня 1943 года, 09:00
Место: Ленинград, военный госпиталь
Блокада | Алексей Ухтомский
Госпиталь размещался в бывшей женской гимназии на набережной Карповки. Алексей помнил это здание с детства — мать водила его сюда на ёлки, когда он был маленьким. Тогда здесь пахло мандаринами и хвоей, а под высокими потолками висели бумажные гирлянды. Теперь потолки почернели от копоти, гирлянды никто не вешал, а запах мандаринов вытеснила невыносимая, въедливая смесь йодоформа, гноя и сырых тряпок. Война сделала все здания одинаковыми: больницами, казармами, моргами.
Он поднялся на второй этаж по широкой лестнице, где когда-то бегали девочки в форменных платьях. Теперь по ней тащили носилки, и ступеньки были испачканы кровью и грязью. Каждые несколько шагов он наступал на что-то мягкое — то ли бинты, то ли куски ваты, то ли просто грязь, нанесённую тысячами ног.
Конвоир у дверей палаты особого режима — старшина с опухшим лицом и пустыми глазами — посмотрел на удостоверение и молча пропустил его. Он не спросил имени, не проверил подпись. Ему было всё равно.
Палата была маленькой, на две койки. Вторая стояла пустой — серый матрас, прохудившийся в нескольких местах, с тёмными пятнами на нём. На первой лежал Глеб Яковлевич Серебряков.
Алексей остановился в дверях и просто стоял, глядя на него.
Он помнил Серебрякова совсем другим. До войны профессор был худощавым, поджарым, с острыми скулами и руками, которые никогда не лежали спокойно — вечно что-то перебирали, вертели, рассматривали. Серебряков любил носить с собой старую бронзовую лупу, которую купил ещё в молодости в Италии, и никогда не расставался с ней. Он рассматривал бумаги, как биолог рассматривает насекомых — с восхищением и беспощадной внимательностью. Он знал каждый тайник Академии, каждую щель в подвале, каждую доску в полу, которая скрипела не так, как остальные.
Теперь на койке лежал чужой человек.
Серебряков был стар — гораздо старше, чем казался раньше. Годы блокады съели его. Кожа обтянула череп, щёки ввалились, на скулах проступили жёлтые пятна — следы хронического недоедания. Волосы, некогда густые и тёмные с проседью, теперь торчали редкими седыми космами. Глаза были открыты, но в них не было ничего.
Абсолютно ничего.
Алексей подошёл ближе. Глаза Серебрякова смотрели прямо в потолок, но не фокусировались на нём. Зрачки были расширены неестественно — почти на всю радужку, и от этого взгляд казался чёрным, бездонным, как вода в Неве зимой.
— Профессор Серебряков? — тихо позвал Алексей.
Никакой реакции. Даже дыхание не изменилось — ровное, поверхностное, почти незаметное.
— Глеб Яковлевич, это я, Алексей. Алексей Ухтомский. Вы меня помните?
В ответ — тишина. Только шелест где-то в коридоре, хриплый кашель из соседней палаты, звон металла о металл.
Алексей провёл рукой перед лицом Серебрякова. Глаза не моргнули, не дрогнули. Он взял ладонь профессора в свою — она была холодной, сухой, безжизненной, хотя пульс прощупывался ровно и сильно.
Дверь открылась, и в палату вошёл врач. Мужчина лет сорока, в мятом, когда-то белом халате, с красными от недосыпа глазами и глубокими морщинами вокруг губ. Он взглянул на форму Алексея, на погоны, на нашивку Смольного, и коротко кивнул.
— Вы к нему?
— Да. Что с ним?
Врач подошёл к койке, машинально взял запястье Серебрякова, посмотрел на часы, потом отпустил.
— Контузия, — сказал он без всякого выражения, будто повторял это в сотый раз за день. — Сильная. Мы нашли его утром, в пять часов. У Тучкова моста. Он лежал на набережной, в одном пиджаке. Вокруг никого. Пальто не было — наверное, потерял. Его привёз патруль. Он был в сознании, но бредил, говорил что-то несвязное. Сейчас он пришёл в себя — в том смысле, что глаза открыты, дыхание самостоятельное, сердце бьётся. Но сознания нет.
— Сознания нет?
— Память стёрта, — врач вздохнул и потёр переносицу. — Полностью. Он не знает, как его зовут. Не узнаёт себя в зеркале, если ему дать зеркало. Не понимает, где он и что происходит. Я назвал ему ваше имя — он не реагирует. Вообще никак. Ни на одно слово. Кроме одного.
Алексей напрягся.
— Кроме какого?
Врач посмотрел на него. В его взгляде мелькнуло что-то странное — не то испуг, не то удивление, не то просто усталость, которая смешалась с любопытством.
— «Кадмий», — сказал врач. — Он повторяет это слово. Иногда добавляет «жёлтый». Иногда говорит «книга». Он бредит, товарищ Ухтомский. Но эти слова у него звучат чётко. Не как другие.
Алексей сжал челюсти.
— Покажите мне его карту.
Врач пожал плечами и вышел из палаты. Вернулся через минуту с тонкой папкой в руках. Алексей взял её, пролистал. Ничего необычного — стандартные записи, температура, давление, частота пульса. Но в графе «Зрачковая реакция» было написано от руки: «расширены, реакция на свет отсутствует».
— Вы проверяли на отравление? — спросил Алексей.
— Стандартный анализ. Ничего подозрительного.
— А специфический? На алкалоиды? На атропин, на скополамин?
Врач нахмурился.
— У нас нет реактивов. Это война, товарищ Ухтомский.
Алексей ничего не сказал. Он достал из кармана шинели чистую пробирку — он всегда носил их с собой, привычка с гражданской жизни, когда он работал в лаборатории Академии, — и подошёл к койке.
— Я беру кровь, — сказал он. — Отправлю в лабораторию Смольного. Это не обсуждается.
Врач открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Он видел удостоверение. Он знал, что спорить бесполезно.