Мурат Карадениз – «2117». Хантавирус. Сигнатура (страница 5)

— Что за... — пробормотал он.

В позиции 89 второй субъединицы гликопротеина тирозин — аминокислота Tyr — был заменён на гистидин — His. Точечная мутация. Одна буква в генетическом коде. Такое случается. Редко, но случается.

Но следом — в позиции 231 — валин Val был заменён на лейцин Leu. Вторая точечная мутация. На расстоянии четырёхсот нуклеотидов от первой.

Сэм откинулся на спинку стула.

Две точечные мутации в одном гене на расстоянии — вероятность ничтожная. Как если бы два разных метеорита упали в два разных города в одну секунду. Теоретически возможно. Практически — нет.

Он полез в базу данных генетических последовательностей и загрузил эталонный геном классического хантавируса. Сравнил. Ошибки нет. Две мутации. Обе — в функционально значимых доменах. Обе — меняющие структуру поверхностного белка.

— Кто-то игрался, — сказал он пустой комнате. — Кто-то умелый игрался.

Но это было ещё не всё.

Сэм запустил программу моделирования связывания — алгоритм, который предсказывал, с каким рецептором на поверхности человеческой клетки может взаимодействовать модифицированный белок. Обычный хантавирус связывается с рецептором, который называется β3-интегрин. Это хорошо изучено. Надёжно. Предсказуемо.

Программа выдала результат.

Связывание с ACE2 — вероятность 94%.

Сэм уставился на экран. ACE2 — это рецептор, который используют коронавирусы. Тот самый, через который SARS-CoV-2 входит в клетки лёгких. Хантавирусы так не делают. Никогда. Ни одного задокументированного случая.

— Это невозможно, — сказал он вслух.

Он перезапустил программу. Ввёл данные заново. Результат тот же. ACE2.

Сэм снял очки и потёр переносицу.

Модифицированный хантавирус, который связывается с ACE2. Две точечные мутации в критических позициях. И пациент, который умер от тромба, а не от геморрагической лихорадки.

Это не могло быть случайностью.

Это было редактирование.

Кто-то взял хантавирус — относительно безобидный, если не считать контакта с грызунами, — и превратил его в нечто, что атакует лёгкие через тот же рецептор, что и коронавирус. И при этом вызывает тромбы — то, чего коронавирус не делает.

— Зачем? — спросил Сэм вслух.

Ответа не было.

Он сохранил данные на защищённый сервер, сделал резервную копию на флешку и убрал флешку в нагрудный карман. Потом посмотрел на время — 11:47 вечера. Домой идти не хотелось. Он достал из ящика стола надувной матрас — рабочее место не предполагало сна, но Сэм спал здесь так часто, что охрана перестала его выгонять.

Он лёг прямо в одежде, закрыл глаза и провалился в тяжёлый сон без сновидений.

Звонок раздался в 1:23 ночи.

Сэм подскочил, как ужаленный. Телефон — его личный мобильный, не рабочий — вибрировал на столе. Номер был скрыт. Не «неизвестный», не «заблокирован», а просто пусто. Такого он никогда не видел.

Он взял трубку.

— Алло?

Тишина. Потом — голос. Мужской. Без акцента, без эмоций, но с лёгкой механической модуляцией, как будто говорили через синтезатор речи.

— Мистер Диаз.

Сэм сел.

— Кто это?

— Неважно. Важно то, что вы нашли то, что не должны были находить. Две мутации, ACE2. Очень впечатляюще для человека, который спит на надувном матрасе в лаборатории.

Сэм похолодел. Камера? Жучок? Кто-то следил за ним?

— Я не знаю, о чём вы говорите.

— Ошибаетесь. Вы знаете. Вы нашли то, что нашли. И теперь у вас есть выбор.

— Какой выбор?

Голос вздохнул — механический, неестественный вздох, от которого по коже побежали мурашки.

— Вы остановитесь. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» прозвучало как издевательство. Его вставили туда, где должна была быть угроза, и это делало угрозу ещё страшнее.

— А если не остановлюсь?

— Тогда следующее предупреждение будет не словесным.

Гудки.

Сэм опустил телефон. Руки тряслись — от недосыпа, от адреналина, от страха. Он посмотрел на дверь лаборатории. Она была закрыта. Он точно помнил, что закрыл её, когда ложился. Кодовый замок светился зелёным — заперто.

Но когда он перевёл взгляд на свой рабочий стол, сердце ушло в пятки.

Флешка, с которой он снял резервную копию — с защищённого сервера, с данными о мутациях, — лежала на столе.

Он же положил её в нагрудный карман.

Сэм медленно, очень медленно поднял руку и проверил нагрудный карман футболки. Пусто.

Он положил её в карман. Он это помнил. Он закрыл лабораторию. Он лёг спать. Никто не входил. Кодовый замок не открывали — в системе была запись о всех входах и выходах. И всё равно флешка оказалась на столе.

Кто-то был здесь. Пока он спал.

Или — эта мысль была ещё страшнее — кто-то мог быть здесь всегда.

Сэм вскочил, подбежал к двери и проверил замок. Заперто. Потом проверил окно — заклеенное, без ручки, не открывается. Потолок — бетонные плиты, без вентиляционных люков.

Он выругался сквозь зубы.

Потом подошёл к шкафу с реактивами и вытащил оттуда старую коробку из-под перчаток. Внутри лежало то, о чём никто не знал, — спутниковый телефон. Куплен на чёрном рынке два года назад, за наличные, без регистрации. Сэм включил его, набрал единственный записанный номер.

Кира ответила на втором гудке.

— Сэм? Ты знаешь, который час?

— Они знают.

— Кто?

— Те, кто сделал этот вирус. Они знают, что я его расшифровал. Они только что звонили мне на домашний телефон. Сказали «остановитесь, пожалуйста». И забрали флешку у меня из кармана, пока я спал.

— Что значит «забрали из кармана»? Ты её потерял.

— Кира, я положил её в нагрудный карман. Я помню, как засунул её туда. Я закрыл дверь. Я лёг спать. И я проснулся — флешка на столе, карман пуст. У меня нет врагов, которые могут телепортироваться через запертые двери. Это была не потеря.

Тишина. Сэм слышал, как Кира дышит — неровно, тяжело.

— Сэм, — сказала она наконец. — Что ты нашёл?

Он закрыл глаза и начал перечислять:

— Две точечные мутации. Далеко друг от друга. Вероятность случайности — одна на миллиард. И связывание с ACE2. Хантавирус, который ведёт себя как коронавирус. Атакует лёгкие, а не почки. И вызывает тромбы — чего не делает ни тот, ни другой.

— Ты уверен?