Мурат Карадениз – «2117». Хантавирус. Сигнатура (страница 4)

— Вы кто? — спросила Кира.

— Никто, — ответил он так быстро, что это прозвучало честно. — Помощник. Один из. Я не должен с вами говорить.

— Тогда зачем говорите?

Он оглянулся на дверь конференц-зала — закрыта, не слышно. Потом посмотрел по сторонам — коридор пуст.

— Потому что я видел, как это работает. Три года назад я был в команде, которая готовила отчёт по вспышке в Индонезии. Тогда тоже говорили «норовирус». Потом умерли двадцать три человека. А отчёт... отчёт всё равно сказал «норовирус». И никто ничего не расследовал.

Кира молчала. Она знала об этой вспышке. Читала отчёт. Действительно «норовирус». Действительно закрыто. Действительно двадцать три трупа.

— К чему вы клоните? — спросила она.

Молодой человек подошёл ближе. От него пахло дешёвым одеколоном и страхом.

— Он отправил вас туда не для того, чтобы вы что-то нашли. Он отправил вас туда, чтобы вы ничего не нашли. Это формальность. Понимаете? Вы едете писать бумажку, которая подтвердит то, что они уже решили.

— А что они решили?

— Что риск низкий. Что ограничения не нужны. Что всё под контролем. Что люди могут ездить в круизы, тратить деньги, не бояться. А те, кто умер — просто не повезло. Кишечная инфекция. Пожилые. Сердце.

Кира посмотрела на папку в руке. Тёмный картон. Герб ВОЗ. И внутри — пустые бланки для отчёта, которые она должна будет заполнить.

— Почему вы мне это говорите? — спросила она.

Молодой человек пожал плечами.

— Потому что вы выглядите как человек, который не любит, когда ему врут. Таких здесь немного. Может быть, вы что-то найдёте. А может быть, нет. Но хотя бы попытаетесь. А мы с вами оба знаем, что «они» не пытаются.

Он развернулся и ушёл так же быстро, как появился. Шаги затихли в конце коридора.

Кира осталась стоять с папкой в руке.

Она открыла её. Внутри — билет на вечерний рейс, копия мандата ВОЗ, бланк аккредитации для портовых властей, список контактов на Кабо-Верде. И короткая инструкция на трёх страницах.

Ни слова о вирусе. Ни слова о трёх мертвецах. Ни слова о тромбе и кристаллах.

Только «проверить санитарные условия».

Она захлопнула папку и пошла к лифту.

На улице её ждало такси — обычная женевская «Тойота» с жёлтыми шашечками. Кира села на заднее сиденье, назвала адрес своей квартиры в квартале Пленпале, и водитель — пожилой африканец с седой бородой — кивнул и тронулся с места.

Первые пять минут всё было нормально. Потом Кира заметила его.

Чёрный внедорожник. «Мерседес G-Class». С дипломатическими номерами — на синем фоне белые буквы «CD» (Corps Diplomatique). Он ехал в двух машинах позади, не приближаясь, не отставая.

Кира проверила: может, просто маршрут совпадает? Свернули направо — внедорожник тоже. Проехали перекрёсток — тоже. Через три квартала она попросила водителя свернуть не туда, куда нужно — в объезд, через промышленную зону.

Внедорожник повернул следом.

— Monsieur, — сказала Кира водителю. — Вы видите эту машину сзади? Чёрный джип.

Старик взглянул в зеркало заднего вида и сразу стал серьёзным.

— Да, мадам. Уже час.

— Можете их оторвать?

— Попробую.

Они нырнули в подземный парковый тоннель, проскочили жёлтый свет, свернули во дворы. Внедорожник не отставал. Будто знал маршрут заранее. Будто им было всё равно, заметит их Кира или нет.

Они выехали к её улице. Кира расплатилась наличными — не хотела оставлять след картой — и вышла из машины, даже не дожидаясь сдачи.

Чёрный внедорожник проехал мимо, не останавливаясь. Но когда Кира уже открывала дверь подъезда, он показался снова — медленно проехал по противоположной стороне улицы, как хищник, который не спешит.

Она зашла внутрь. Поднялась на свой этаж. Выглянула в окно.

«Мерседес» стоял прямо напротив, у тротуара. Двигатель работал. В салоне было темно.

Кира отошла от окна и села на диван.

Папка лежала на журнальном столике. Тёмный картон. Герб ВОЗ. Билет на вечерний рейс.

Она взяла телефон. Написала Сэму:

«ВОЗ отправляет меня на Кабо-Верде. Проверить санитарные условия. Официальная версия — норовирус. Неофициально — или я плохой аналитик, или меня подставили».

Через минуту ответ:

«Тебе не кажется. Это подстава. Ещё вопросы?»

«За мной следит чёрный внедорожник с дипломатическими номерами. Что думаешь?»

«Думаю, что ты уже в игре. А в игре, Кира, либо бьют первым, либо отыгрывают по правилам, которые написаны не тобой».

Она убрала телефон.

Внедорожник всё ещё стоял у тротуара. Водитель не выходил, не курил, не смотрел в телефон. Просто ждал.

Кира закрыла шторы.

Через шесть часов она будет в самолёте. Через двенадцать — на Кабо-Верде. А за ней по-прежнему будет ехать чёрный внедорожник? Или там её встретят другие?

Она не знала.

Но одно она знала точно: если Ханс Клюге думает, что она поедет на Кабо-Верде писать бумажку, которую он ей продиктовал, — он глубоко ошибается.

Кира Соболева не была полевым агентом. Не была вирусологом. Не была шпионом.

Но она была аналитиком паттернов.

А паттерн, который она видела сейчас, выглядел так: кто-то солгал о трёх мертвецах. Кто-то скрыл тромб. Кто-то заказал в лаборатории вирус, которого не должно существовать. Кто-то предупредил круизную компанию, но компания не отменила рейс.

И тот, кто чихнул в буфете, до сих пор на борту.

Кира открыла ноутбук и начала собирать вещи.

За окном двигатель внедорожника всё ещё работал.

ГЛАВА 2. «Балтиморская аномалия»

Лаборатория Сэмюэля Диаза находилась в подвале здания биоинженерии Университета Джонса Хопкинса в Балтиморе. Это было не то место, куда водят экскурсии. Никаких стеклянных стен, никаких плазменных панелей, никаких студентов в белых халатах, делающих селфи на фоне центрифуг. Просто коридор с облупившейся краской, дверь с кодовым замком, и за ней — комната двадцать квадратных метров, заставленная оборудованием, которое видело лучшие времена.

Сэм любил это место. Здесь никто не мешал. Здесь не было начальников, которые заглядывали через плечо. Здесь пахло озоном, стерилизатором и старыми книгами — журналами по молекулярной биологии, которые он отказывался выбросить, потому что «в них есть то, чего нет в базах данных».

Сейчас была половина двенадцатого ночи. Сэм не спал уже почти тридцать часов. Красные глаза, небритость, пятно от кофе на футболке с надписью «РНК — это просто ДНК в плохом настроении». Он сидел за рабочим столом, всунув голову в окуляры секвенатора, и ждал.

Образец пришёл из Берлина. Неофициально. Очень неофициально. Доктор Эрика Фогель — та самая патологоанатом, которая прятала образцы в кармане халата, — переслала ему РНК-экстракт лёгочной ткани пациента. Она не задавала вопросов. Он не задавал вопросов. Идеальные деловые отношения.

Секвенатор пискнул. Сэм поднял голову.

На экране появилась первая картинка — последовательность нуклеотидов, четыре буквы: А, Ц, Г, Т. Десять тысяч символов, которые складывались в геном вируса. Сэм начал читать.

Он знал геном классического хантавируса наизусть. Изучил его ещё в постдокторантуре, когда работал над эволюцией РНК-вирусов. Hantaan — это вирус с минус-РНК, состоящий из трёх сегментов. Средний сегмент кодирует гликопротеины G1 и G2, которые отвечают за прикрепление к клетке-хозяину. Именно там происходят мутации, которые позволяют вирусу перепрыгивать с одного вида на другой.

Сэм пролистал последовательность до середины и замер.