Мунбин Мур – Я украл у бога сон (страница 3)

Агафон взглянул на своё отражение в тёмном стекле склянки. Измождённое лицо, глубокие тени под глазами, которые никогда не знали настоящей усталости, а теперь знали нечто худшее. Он был единственным кандидатом. Но он не мог оставить Лину одну. Не теперь.

Значит, нужна была двойная игра. Риск ещё большего разрыва.

Он подошёл к ложу, взял горсть тёплого песка. Он насыпал его тонким кругом вокруг спящей дочери, смешав с солью и собственной кровью, добытой из разреза на ладони. Он создавал для неё маленькое, личное святилище, буферную зону, которая должна была защитить её сон, пока его не будет. Это отнимало последние силы. Он чувствовал, как граница между реальностью и сном в этом месте истончается, становится зыбкой. Комната двоилась в его глазах: вот каменные стены и склянки, а вот – мимолётные тени других помещений, других ландшафтов, проступающих сквозь них, как изображения на двух слоях плёнки.

Он закончил круг. Воздух внутри него стал другим – густым, тёплым, пахнущим молоком и детством. Лина вздохнула спокойнее.

Теперь он мог уйти. Ненадолго.

Агафон завернул Маятник в плотный чёрный холст, заглушив его гул, и привязал его к поясу под плащом. Он взял посох с навершием из того же обсидиана, что был в серпе, – последний кусочек оружия против бога. Он вышел из мастерской, запер дверь не на обычный замок, а на символ, нарисованный смесью из серебра и песка, который должен был скрыть помещение от прямого взгляда, сделать его «неинтересным» для блуждающего внимания.

Улицы Туманова были похожи на поле после битвы, которую давали во сне. Повсюду валялись тела – одни мёртвые, разбившиеся или замерзшие, другие просто лежащие в странных, неестественных позах, погружённые в глубокое, непробудное забытье. Немногие бодрствующие сновали, как испуганные тараканы, с лицами, искажёнными ужасом. Они собирали своих близких, бормотали молитвы уже мёртвым богам. Никто не обратил внимания на Агафона. Его собранность, его резкие, чёткие движения выделялись на фоне всеобщей заторможенности, но страх людей был настолько велик, что они видели в нём лишь ещё одно проявление кошмара.

Он шёл на восток, к Старым Стенам, за которыми начинались Гибельные топи – место, где реальность всегда была слаба и где эхо его кражи могло затеряться среди других, древних шумов.

Маятник под плащом тянул его, как компасную стрелку, но не к топям, а куда-то в сторону, в глубь города. Он чувствовал притяжение. Его создание работало. Оно впитывало в себя фоновое внимание Морфея, как губка. И где-то позади, на пустынных улицах, он слышал тяжёлые, неуверенные шаги. Не один, а множество. Они шли за ним. Сомнамбулы, почуявшие новый, громкий источник дисгармонии.

Агафон ускорил шаг. Он должен был добраться до топей до того, как эти слепые проводники настигнут его или поймут истинную природу приманки. Он нёс не только Маятник. Он нёс в себе семя нового кошмара, который сам же и посеял. И где-то в высотах, за границами мира, то самое бездонное внимание следило за движением этой маленькой, шумной песчинки в великом механизме сна. Сейчас – лишь с интересом.

Но интерес бога – штука смертельная. И Агафон это знал. Он шёл, чувствуя на своей спине тяжесть этого взгляда, как путник чувствует на затылке холодное дуло незаряженного, как ему кажется, ружья.

Город за его спиной медленно погружался в новую, невиданную форму безумия. А впереди, в сизой дымке топей, его ждала только непроглядная тьма. И в этой тьме, он надеялся, можно было спрятать конец света, который он начал.

Глава 3. Блудницы тумана

Гибельные топи встречали Агафона не тишиной, а гулом. Это был низкочастотный, всепроникающий рокот, исходивший не из земли и не с неба, а из самого пространства. Воздух здесь был плотным, как желе, и пропитан запахом гниющих лилий, сероводорода и чего-то древнего – прапамяти о том времени, когда земля и вода ещё не решили, кем им быть. Реальность в этом месте всегда была рыхлой, дырявой, и теперь, после кражи, она воспалилась, как старая рана.

Маятник под плащом вибрировал, отзываясь на этот гул. Он больше не тянул в сторону – он дрожал, как пойманная птица, чувствуя приближение к месту своей будущей тюрьмы. Агафон шёл по узкой, едва заметной тропе, вжатой между чёрными, маслянистыми водами и чахлыми, скрюченными ольхами. Их ветви были похожи на кости, вывернутые из суставов. Каждый его шаг сопровождался противным чавканьем, будто топи проглатывали звук, но не могли переварить его до конца.

Он оглянулся. Город Туманов тонул в серой дымке, но над ним висело нечто новое – гигантское, едва различимое спиралевидное облако. Оно медленно вращалось, втягивая в себя обычный туман и окрашивая его в болезненные, перламутровые оттенки. Это был знак. След внимания. Вселенский взгляд, сфокусированный на этой точке мира. Маятник, который он нёс, был лишь временным отвлечением. Настоящая цель – его дочь, спящая в защитном круге, – пока оставалась скрыта. Но долго ли?

Мысль о Лине заставила его ускорить шаг. Он должен был закончить здесь и вернуться к ней. Каждое мгновение вне мастерской было чревато катастрофой.

Тропа вывела его на так называемый «Остров Костей» – крошечный клочок тверди посреди бескрайнего болота, усеянный белесыми, вымытыми водой останками непонятных существ. Здесь, в центре острова, стоял одинокий, мёртвый дуб. Его ствол был испещрён неестественными, словно выжженными изнутри, узорами. Это место было силовым узлом, природным резонатором, идеальной клеткой для его опасной приманки.

Агафон развязал холст. Маятник, освобождённый, загудел громче. Его серебряная клетка замерцала, искажая свет, а стеклянная сфера с песком внутри заструилась внутренним, тёмно-синим свечением. Он медленно поднял устройство. Оно было тяжёлым не физически, а метафизически, как сгусток отчуждённой гравитации.

– Принимай гостей, – прошептал он, подвешивая Маятник на самую низкую, почти горизонтальную ветвь дуба на прочную цепь из сплава серебра и железа.

Как только цепь защёлкнулась, что-то щёлкнуло в мире. Гул топей на мгновение стих, сменившись пронзительной, звенящей тишиной. Затем Маятник качнулся. Сам по себе. И с первым его движением топи ответили.

Из чёрных вод, из-под коряг, из самого тумана начали выползать тени. Не просто тени от отсутствия света, а сгустки тьмы, обретшие зубастые очертания. Они были бесформенны, но в их мелькании угадывались когти, щупальца, пустые глазницы. Местные духи, низшие твари пограничья, привлечённые вспышкой чужеродной силы, как падальщики на запах крови. Они кружили вокруг острова, не решаясь ступить на землю, отмеченную древними силами дуба. Их шёпот, похожий на шелест сухих листьев и бульканье пузырей, наполнял воздух:

*«Сон… сон нарушен… кто-то коснулся… кто-то украл… дай… дай нам крошку…»*

Агафон игнорировал их. Он начертил вокруг дуба три концентрических круга: внешний – из соли и железа, средний – из толчёного чёрного камня и костей, внутренний – из того самого песка сновидений, смешанного с его кровью. Он создавал не просто защиту, а фильтр, лабиринт для внимания, которое потянется сюда. Любой взгляд, любое волеизъявление, ищущее источник диссонанса, должно было запутаться в этих кругах, увязнуть в их символизме и, в конечном итоге, сфокусироваться на пустой, громкой оболочке Маятника.

Работая, он чувствовал, как его собственная связь с украденным сном истончается. Он оставлял здесь его значительную часть, как оставляют отравленную приманку для дикого зверя. Его тело отзывалось на это ослабление связи странным опустошением, будто из него вынули часть позвоночника. Но вместе с тем уходила и часть того давящего, божественного внимания. Он становился менее заметным. Надежда, острая и колючая, шевельнулась в нём.

Последний символ был начертан. Маятник раскачивался уже с амплитудой в несколько футов, и с каждым движением в такт ему приходили в движение тени по краям острова. Они синхронизировались с его ритмом, образуя жуткий, немой хоровод. Приманка работала.

Именно тогда он услышал тяжёлое, мокрое дыхание позади себя. Не шелест духов. Нечто большее.

Агафон медленно обернулся, сжимая в руке обсидиановый посох.

На тропе, ведущей к острову, стояли они. Трое. Горожане. Мужчина и две женщины. Их одежда была в грязи и крови, лица – синие от холода и покрытые сетью лопнувших капилляров. Но не это было самым страшным. Их глаза. Они были открыты, но зрачки затянуты молочной, непроницаемой пеленой. Из уголков глаз струилась густая, чёрная жидкость, похожая на смолу. Они стояли, слегка раскачиваясь, и их раскачка идеально совпадала с качанием Маятника. Сомнамбулы. Но не те, слепые и глухие, что бились головами о стены. Эти – видели. Видели незримое.

– Он… здесь… – прохрипел мужчина, мельник Калем. Его голос был словно скрипом ржавых ворот. – Источник… разрыва…

– Отдай… – простонала одна из женщин, протягивая руку с кривыми, сломанными ногтями. Её палец был направлен не на Маятник. Он был направлен прямо на грудь Агафона. – Отдай… что ты спрятал… внутри…

Ледяной ужас окатил его с головы до ног. Они были не просто сомнамбулами. Они стали проводниками иного порядка. Одержимыми. Телами, через которые воля Морфея не просто слепо толкала вперёд, а смотрела и узнавала. Они видели след украденного сна не на приманке, а на нём самом. Песок на его одежде, отпечаток сна в его ауре – всё это было для них как факел в ночи.