Мунбин Мур – Я украл у бога сон (страница 2)

Именно тогда он заметил песок.

Крошечные крупинки, похожие на измельчённый обсидиан с искорками внутри, медленно сыпались из пустоты у изголовья ложа. Они материализовались из воздуха, тихо шурша, и оседали на простынях, образуя тонкий, мерцающий слой. Он потянулся, подхватил щепотку на ладонь. Песок был тёплым и на ощупь напоминал не минерал, а застывшую мягкость. Песок сновидений. Физическое проявление украденного. Он струился, как кровь из незримой раны в реальности.

Его охватила лихорадочная деятельность. Боль, усталость, отголоски ужаса – всё было отброшено. Теперь он был не только отцом, но и стражем, и учёным, изучающим последствия собственного апокалипсиса. Он задрапировал окна плотнейшей тканью, пропитанной отваром папоротника и молчальника – для маскировки не от взглядов людей, а от того иного внимания. Разжёг новую лампу, на этот раз с пламенем, питаемым обычным маслом – эфирный огонь теперь казался ему слишком заметным, слишком громким в тишине нового мира.

Он собрал песок в чистую хрустальную урну. Каждая крупица была драгоценней алмаза. Это был ключ, доказательство, топливо и, возможно, приманка. Пока он работал, его разум, отточенный годами бессонницы, анализировал перемены. Его собственное тело. Оно не требовало отдыха, но в нём появилось новое ощущение – тяжёлая, сладкая усталость где-то за гранью мышц, в самой сердцевине души. Как будто он нёс на плечах невидимый груз, весом в украденное мгновение вечности.

А город… Город начал меняться с первыми признаками внешнего света. Того самого не-утра, что наступало после Тихого часа. Агафон, выглянув в щель между занавесями, застыл.

Туманы, вечно клубившиеся над крышами Туманова, вели себя странно. Они не просто висели – они пульсировали. Медленно, лениво, как легкие спящего гиганта. Их свинцово-серый цвет местами уступал участкам неестественной лазури или густой, чернильной черноты. И тени. Тени лежали неправильно. Они не просто удлинялись от недостатка света – они жили собственной, не зависимой от предметов жизнью, извиваясь и сгущаясь в местах, где их не должно было быть.

На улице появились люди. Обычные горожане – ремесленники, торговцы, служанки. Они шли на свои места, но их движения были замедленными, рассинхронизированными. Они будто двигались сквозь густой мёд. Их глаза были пусты, но не так, как во время забытья Тихого часа. Теперь в этой пустоте плавало нечто иное – смутное отражение, отголосок чего-то, что они видели, но не могли вспомнить. Они были похожи на кукол, чьими нитями лишь поспешно дёргали, забыв согласовать их между собой.

Мир откликался на кражу. Не катаклизмом, а сбоем. Глубоким, системным сбоем.

Дверь в подсобное помещение, где он хранил травы и инструменты, скрипнула. Агафон схватился за ближайший острый инструмент – зонд из закалённого серебра. Из темноты выкатилась и замерла маленькая стеклянная колба, забытая им там накануне. Но дверь открыл не сквозняк. Воздух был неподвижен.

Он подошёл, толкнул дверь ногой. В маленькой комнатушке царил хаос. Все склянки, все пучки сушёных растений, все инструменты лежали на полу. И они были не просто сброшены. Они были организованы. Из них на грубых половицах сложен символ. Не руна, не известный алхимический знак. Это была спираль, но спираль неровная, прерывистая, как будто нарисованная дрожащей рукой во время приступа лихорадки. Она вела взгляд к центру, где лежал один-единственный предмет – серебряная игла для вскрытия нарывов. Она была чиста, но под ней на дереве проступило влажное пятно. Темно-красное. Пахнущее не кровью, а медью, озоном и… полынью.

Предупреждение? Послание? Или просто случайный выброс энергии, исказивший реальность в этом месте, как магнитное поле искажает железные опилки?

Агафон не знал. Но он понимал одно: его мастерская, его крепость, была скомпрометирована. Мир просачивался внутрь, принося с собой следы пробудившегося бога.

Он потратил несколько часов на лихорадочную уборку и укрепление защит. Рисовал солевые круги, смешанные с толчёным серебром и тем самым песком сновидений. Развешивал у входов и окон связки звёздного папоротника, редкого растения, растущего только в лунном свете на могилах некромантов. Он создавал не барьер – создать барьер против такой силы было безумием. Он создавал маскировку. Хамелеона, который должен был слиться с фоном всеобщего, едва начавшегося помешательства.

К полудню (если это явление можно было назвать полднем) Лина зашевелилась сильнее. Её дыхание сбилось, улыбка сменилась гримасой смятения. Агафон бросился к ней.

– Лина? Дитя моё?

Её глаза забегали под веками. Она застонала – тихо, жалобно. Песок у изголовья заструился быстрее.

– Папа… – выдохнула она сквозь сон. Голос был хриплым от неиспользования, но это был её голос. Голос семилетней девочки, застрявший во времени. – Папа, там… там кто-то ходит.

Ледяная рука сжала его внутренности. Он наклонился ниже.

– Кто, родная? Кто ходит?

– Он… высокий. В плаще из теней. Он не смотрит. Он… слушает. Слушает тишину. Нашу тишину. Он ищет дыру.

Слова были детскими, но смысл их был ядовито-точен. Морфей искал брешь. Искал вора.

– Это всего лишь сон, – прошептал Агафон, гладя её волосы. Его рука дрожала. – Всего лишь сон. Я здесь. Я с тобой.

– Он найдёт дыру, папа, – с абсолютной, недетской уверенностью прошептала Лина, погружаясь в более глубокие слои сна. – Он найдёт. И заберёт своё. И… что-то ещё.

Она снова заснула ровно, но песок теперь сыпался непрерывной тонкой струйкой. И урна наполнялась.

Вечерние сумерки принесли с собой новый кошмар. Его назвали Сомнамбулами.

Первый крик раздался с улицы. Не крик ужаса, а странный, протяжный вой, полный тоски и растерянности. Агафон отодвинул занавесь. На середине мостовой, в сизом свете фонаря с потухающей эфирной горелкой, стоял мужчина. Сапожник Энрик, его знакомый. Он был бос, в одной ночной рубахе, и шёл прямо по грязи, не обращая внимания на холод и острые камни. Его глаза были широко открыты, стеклянны, и в них отражалось не улица, а что-то иное. Он шёл ровно, неотвратимо, как маятник. Прямо на стену дома напротив.

– Энрик! Остановись! – закричал кто-то из окна.

Но сапожник не реагировал. Он упёрся в стену лбом и продолжил движение, будто стена была иллюзией. Раздался глухой удар, треск кости. Он отшатнулся, на лбу у него зияла кровавая рана. Он покачался и… снова пошёл вперёд. С тем же пустым, устремлённым в никуда взглядом. Второй удар. Третий. Он бился головой о камень, методично, с ужасающим упорством, пока его лицо не превратилось в кровавую маску, а он не рухнул на землю, окончательно обездвиженный.

На улице воцарилась мёртвая тишина. Потом раздался новый вой. С другой улицы. И ещё один.

Сомнамбулы. Лунатики, ведомые не своей волей, а нарушенным ритмом мира. Ведомые эхом сна бога, который теперь искал свою потерянную часть через них, через этих случайных, хрупких проводников. Они шли, не чувствуя боли, не видя препятствий, движимые одной целью – найти разрыв, найти источник диссонанса. И их маршруты, как понял Агафон с леденящей ясностью, с геометрической точностью расходились лучами от эпицентра. От его мастерской.

Они ещё не знали, куда идти точно. Но их неумолимо тянуло сюда. Как железные опилки к магниту.

Он отшатнулся от окна. В горле стоял ком. Он не думал о последствиях в таком масштабе. Он думал только о ней. А теперь его спасение оборачивалось чумой для всего города.

В урне песок звенел, ударяясь о хрустальные стенки. Звенел настойчиво, зовуще. В нём была сила. Сила украденного сна. Сила, которая держала Лину в целительном покое, но также и манила к себе всё, что было связано с Морфеем.

Идея родилась мгновенно, отчаянная и безумная, как всё, что он делал до сих пор. Если песок – приманка, её нельзя держать здесь. Но её нельзя и уничтожить. Значит, нужно сделать её контролируемой. Нужно создать обманку, громоотвод. Направить это слепое влечение сомнамбул и, возможно, иного внимания, в ложное русло.

У него были материалы. У него были знания, добытые в пограничьях. И у него был песок – катализатор и источник энергии.

До самого утра, под вой и странные, прерывистые звуки, доносившиеся с улиц Туманова, Агафон работал. Он плавил серебро, смешивал его с пеплом священных свитков и толчёным лунным камнем. Он выдувал из тугоплавкого стекла полую сферу, внутрь которой поместил щепотку песка сновидений, обернутую в лепестки чёрного лотоса. Вокруг сферы он выковал сложную клетку из серебряных нитей, сплетая их в узоры, нарушающие прямые линии и взгляд. Он создавал не просто предмет. Он создавал эхо. Эхо сна. Яркую, шумную, но пустую внутри раковину, которая должна была резонировать с искажённым ритмом мира и притягивать к себе слепых проводников воли Морфея.

Когда первый бледный проблеск чего-то, напоминающего рассвет, окрасил горизонт в цвет больного перламутра, устройство было готово. Оно лежало на столе, тихо гудя, заставляя свет вокруг себя искривляться. Агафон назвал его «Маятником». Ибо он должен был качаться между мирами, отвлекая на себя качание вселенского маятника, чей ход он нарушил.

Осталось самое опасное. Активировать его не здесь, а в другом месте. Вывести из города. Нужен был посредник. Кто-то, кто мог бы отнести Маятник подальше, в глушь, в гиблые места, где его сигнал смешается с иными, древними эхами. Нужен был человек, не подверженный общей медлительности, человек с ясным, пусть и отчаянным, умом.