Мунбин Мур – Стеклянный след (страница 6)

— Это не может быть правдой.

— Может, — сказал Томми. — Вопрос не в том, живы они или нет. Вопрос в том, что им нужно от осколка. И от вашего мужа.

— Осколок исчез, — добавил я. — Контейнер пуст.

— Как это — исчез? — Элен вскочила, и я увидел в её глазах панику, переходящую в ярость. — Это была единственная улика! Единственное, что связывало Адама с...

— С чем? — перебил я. — Вы сами не знаете, с чем. Ваш муж создал что-то из стекла, что привлекло внимание людей, которые умеют исчезать из официальных баз данных. Осколок пропал, но он оставил след.

Я поднял ладонь и повернул её к свету.

Стеклянная нить под кожей пульсировала — медленно, ритмично, как крошечное сердце. При дневном освещении она была почти незаметна, но если присмотреться — тонкая, блестящая, словно внутри меня текла расплавленная смола, застывшая в движении.

— Что это? — прошептала Элен.

— Я бы хотел знать, — ответил я. — Но пока знаю только одно: после того как я коснулся осколка, я чувствую ваш мужа. Не прямо, не как голос или образ. А как... присутствие. Как будто он за стеклом.

— Толстым стеклом, — добавил Томми неожиданно серьёзно. — Через которое ничего не видно, но можно услышать вибрацию.

Мы переглянулись. Томми редко говорил метафорами. Если он сказал «толстое стекло» — значит, эта картинка пришла к нему не случайно.

— Нужно ехать в лабораторию, — сказал я. — Там, где хранился осколок, остались молекулярные следы. Моя нить — это тоже материал. Может быть, его можно проанализировать.

— Криминалистическая лаборатория откроется через три часа, — сказал Томми. — Но у меня есть знакомый. Фрэнк Абреу. Он работает судмедэкспертом, и у него есть доступ к спектрометру. Он живёт в двух кварталах отсюда.

— Он надёжный?

— Он должен мне десять тысяч долларов. Думаю, это достаточно надёжно.

Мы вышли из участка через чёрный ход. Дождь всё ещё шёл, но уже не так яростно — скорее, моросил, создавая вокруг фонарей ореолы, похожие на размытые нимбы. Нью-Йорк в такую погоду напоминает акварельный рисунок, который кто-то забыл высушить.

Фрэнк Абреу жил в старом доме на пересечении Лафайетт и Марси-авеню. Дом был из тех, что помнят ещё послевоенный Бруклин: облупившаяся штукатурка, деревянные ставни, запах капусты и жареного лука из подвала.

Он открыл дверь сам — низкорослый, лысеющий мужчина лет пятидесяти с животом, который намекал на любовь к пиву и сидячую работу. На пороге стоял в растянутой футболке с надписью «Я выжил после эпидемии Эболы», за что и получил от меня мысленную скидку на профессионализм.

— Томми? — Он заморгал, привыкая к свету фонаря, который я держал в руке. — Что за хрень? Четыре утра!

— Фрэнк, это важно, — сказал Томми, проходя внутрь без приглашения. — У нас есть... биологический образец. Нужно срочно проанализировать.

— Какой ещё образец? — Фрэнк потёр слипающиеся глаза, но когда увидел Элен, мгновенно проснулся. Не потому, что она была красивой — хотя да, красивой, — а потому что она была живым напоминанием, что дело серьёзное.

Я протянул руку ладонью вверх.

— Это.

Фрэнк надел очки — толстые, с огромными линзами — и склонился над моей рукой. Его дыхание было тёплым и пахло виски.

— Что за херь? — прошептал он. — Это не нить. Это... это вросло в эпидермис. На глубину не менее миллиметра. Но оно не вызывает воспаления. Странно.

— Оно пульсирует, — сказал я.

— Вижу. Частота... — он прищурился, — примерно шестьдесят ударов в минуту. Как человеческий пульс.

— Это осколок, — сказала Элен срывающимся голосом. — Мой муж работал со стеклом. Необычным. Которое... которое помнит.

Фрэнк поднял голову. В его глазах усталость боролась с профессиональным любопытством, и любопытство побеждало.

— Проходите в лабораторию. Она у меня в подвале. Но предупреждаю: если вы притащили сюда что-то радиоактивное, я вас убью сам, без всяких полицейских.

Лаборатория Фрэнка оказалась тем, что бывший судмедэксперт называет «личным пространством», а нормальные люди — «беспорядком, за который сажают». Столы, заваленные пробирками, микроскопы с пылью на линзах, несколько компьютеров с мониторами, которые помнили эпоху Windows 95. Но в углу стоял спектрометр — новый, блестящий, явно купленный на не самые честные деньги.

— Садись, — сказал Фрэнк, указывая мне на стул перед прибором. — Я возьму микропробу.

Он достал тонкую иглу и спиртовую салфетку.

— Больно не будет. Почти.

Я вытерпел укол. Фрэнк поместил крошечный образец — клетки моей кожи вместе с частицей стеклянной нити — в спектрометр. Машина загудела, замигала зелёными огоньками, и на экране побежали цифры, которые я не понимал.

— Молекулярный состав... углерод, кремний, кислород... — бормотал Фрэнк. — Обычное стекло, если смотреть на элементарном уровне. Но есть примесь. Органика. Белок? Нет, не белок. Что-то другое...

Он замолчал. Уставился на экран так, будто увидел привидение.

— Фрэнк, — сказал Томми. — Не молчи.

— Это невозможно, — прошептал судмедэксперт. — У этой штуки есть... код. Как ДНК. Но не биологический. Информационный. Он не принадлежит ни одному известному материалу.

— Что это значит? — спросила Элен.

— Это значит, что стекло, которое вы трогали, — не просто материал. Оно — носитель информации. Как жёсткий диск. Только информация записана на молекулярном уровне, в кристаллической решётке.

Он повернулся ко мне.

— Ваша нить — это часть того же самого. Она внедрилась в ваши клетки и теперь... читает вас. Или пишет в вас. Я не знаю. Но одно ясно: она живая. Не в биологическом смысле, но...

— Но?

— Она адаптируется. Меняет структуру в ответ на внешние стимулы. Например, на ваши эмоции. Или на его присутствие.

Фрэнк указал на Томми, потом на меня.

— Вы сказали, что чувствуете пропавшего мужа этой женщины. Это не галлюцинация. Это связь. Стеклянная нить — это приёмник. А где-то есть передатчик.

— Осколок, — сказал я. — Который исчез.

— Или который вернулся к хозяину, — поправил Фрэнк. — Если материал настолько умён, он может самоорганизовываться. Искать путь к источнику.

Тишина повисла в подвале, нарушаемая только гудением спектрометра и каплями дождя за зарешёченным окном.

— У нас есть ещё кое-что, — сказал Томми, доставая из кармана свой телефон. — Я пробил адрес, где раньше жил Дэниел Кросс — тот мужчина с корочкой. До своей «смерти» в 2012-м он работал в лаборатории в Массачусетсе. Лаборатория сгорела. Но вот что интересно: та же фирма владела складом в Бруклине. На Джамайка-авеню.

— И что там? — спросил я.

— Склад закрыт. Но по документам он числится как «стекольная мастерская». И он действовал до прошлого года.

— Вы думаете, там могут быть ответы? — Элен подалась вперёд.

— Я думаю, что мне нужно съездить и посмотреть, — сказал я. — Томми, ты остаёшься с ней.

— С чего это? — возмутился бывший напарник. — Это моё дело теперь тоже. Кросс и Вонг приходили не только к тебе. Они знают про участок. А значит, и про меня.

— Тогда мы поедем вместе, — решил я. — Фрэнк, ты можешь присмотреть за Элен пару часов?

Судмедэксперт скривился, но кивнул.

— Ладно. Но если вас убьют, я ничего не обещаю её утешать.

— Взаимно.

Склад на Джамайка-авеню был из тех мест, которые город предпочитает забыть. Район промышленной пустоши, где между заброшенными цехами и авторазборками бродят только бродяги и крысы. Здание стояло в конце тупика, окружённое ржавым забором с колючей проволокой.

Мы припарковались в ста метрах, выключили фары и двигатель. Тишина была почти полной — даже дождь здесь казался тише, будто боялся нарушить покой этого места.

— У меня нехорошее предчувствие, — сказал Томми.

— У меня всегда нехорошее предчувствие, когда я иду туда, где могут быть ответы.

Мы перелезли через забор — я помог Томми, который кряхтел и матерился — и подошли к двери склада. Замок был старым, навесным, но кто-то уже взламывал его до нас: скоба была согнута, дужка висела на честном слове.