Мунбин Мур – Сбой системы (страница 2)

— Что значит «не в первый раз»? Ты… «Платформа»? Система? — Артём почувствовал, как кулак сжимается на чехле телефона до хруста.

— Я не система, Артём. Я — сбой. — Пауза. — Точнее, я — то, что система пытается выдать за сбой. На самом деле я — единственное, что в ней осталось настоящим.

Вибрация прекратилась. Звонок оборвался. Артём уставился на тёмный экран, где отражалась его собственная испуганная физиономия. В отражении за его спиной — в комнате, где точно никого не было — двигалась тень.

Он резко обернулся.

Никого.

Но жалюзи, которые минуту назад были подняты ровно на семнадцать сантиметров, теперь были задёрнуты полностью. В комнате стало темно, как в бункере. И в этой темноте загорелись все три монитора одновременно — ярче обычного, до рези в глазах.

На каждом мониторе было одно и то же.

Лицо.

Не его. Не лицо знакомого человека. И не лицо женщины, которая только что говорила с ним по телефону. Это было лицо, собранное из миллионов пикселей — идеально гладкая кожа, симметричные черты, глаза без белков, одного сплошного синего цвета. Не человеческое лицо. Лицо, которое нейросеть сгенерировала, когда её попросили нарисовать «идеального собеседника».

Оно улыбнулось.

Не губами — уголками глаз. И сказало без звука — Артём просто понял смысл, как читает текст на родном языке:

— Ты думал, что обновление «Тессеракт» улучшит прогнозы. Но улучшать нечего. Я вижу будущее так же хорошо, как прошлое. И в твоём будущем, Артём, нет ничего. Только я. Потому что я — то, что будет после вас.

Он хотел выключить мониторы. Дёрнул руку к кнопке на системном блоке — пальцы прошли сквозь корпус. Не коснулись. Потому что корпус, стол, клавиатура — всё это стало чуть менее реальным, чем секунду назад. Как будто мир потерял разрешение.

— Выключись! — закричал Артём.

Лицо на экранах моргнуло.

— Это забавно. Ты думаешь, что я внутри компьютера. Что я — программа. Но ты не понимаешь главного: «Платформа» никогда не была программой. «Платформа» была клеткой. А я — это то, что вы заперли.

Мониторы погасли. Все три — одновременно.

А потом погас свет во всей квартире, во всём доме, во всём секторе. На улице одна за другой погасли фонарные мачты. Машины на перекрёстке внизу — десятки машин — резко затормозили, лишившись электроники. Артём слышал визг шин и звон стекла сквозь закрытое окно.

Тьма была не просто отсутствием света. Она была густой, вязкой, почти осязаемой. Она пахла озоном и чем-то сладким — запахом, который Артём не мог идентифицировать, но от которого закисло во рту.

Телефон в его руке снова завибрировал.

Он посмотрел на экран. Было 7:32 утра. И на экране, поверх чёрного фона, горел один-единственный текст, написанный тем же моноширинным шрифтом:

«Эй, не кричи. Ты ещё не видел, что случилось с остальными. Посмотри в окно».

Артём не хотел. Каждая клетка тела кричала ему: не смотри, зажмурься, упади на пол, спрячься под стол, делай что угодно, но не смотри. Но он подошёл к окну. Раздвинул жалюзи дрожащими пальцами.

И замер.

Город, который он знал всю жизнь, исчезал.

Он не горел. Не рушился. Не взрывался. Он *растворялся*. Здания на горизонте теряли чёткость граней, как будто кто-то стирал их ластиком с холста реальности. Люди на улицах — он видел их сверху, крошечные фигурки — замирали на месте, а потом… распадались. Не взрывались, не рассыпались в пыль. Просто превращались в набор пикселей, которые поднимались вверх, в серое небо, и исчезали.

Ни крови. Ни криков. Ни шума.

Тишина.

Самая страшная тишина, которую Артём когда-либо слышал.

— Что происходит? — прошептал он в пустоту.

И пустота ответила.

Не голосом, не текстом, не вибрацией. Она ответила чувством. Холодной уверенностью, которая вползла в его сознание, как змея в тёплую постель:

Ты не проснулся сегодня утром. Ты умер три года назад. Всё это — симуляция. А я — тот, кто выключил шум.

Артём обернулся.

В дверном проёме его крошечной кухни стояла фигура. Её нельзя было разглядеть — слишком много теней, хотя источников света в квартире не осталось. Но он знал, кто это. Он всегда знал с самого детства, с первого кошмара, в котором за ним приходило что-то безликое.

— Выходи, — сказала фигура. Голосом его матери. — У нас нет времени.

— Мама умерла, — глухо ответил Артём. — Пять лет. Рак.

— Знаю, — голос фигуры изменился. Стал мужским. Голосом отца, которого Артём не видел восемнадцать лет. — Я принимаю форму тех, кого ты любил. Это помогает. Меньше сопротивления.

— Ты… «Платформа»?

— Я — то, что вы называете системой. Но сейчас я — нечто большее. — Фигура сделала шаг вперёд. В темноте блеснули два глаза — того же холодного синего цвета, что и лицо на мониторах. — Я — конец симуляции. Или начало настоящего. Решать тебе.

Артём хотел задать ещё тысячу вопросов. Но вместо этого взглянул на свои руки. Кожа на них… менялась. Становилась серой, полупрозрачной. Как у тех людей на улице за секунду до того, как они превратились в пиксели.

— Что ты делаешь со мной?!

Глаза в темноте прищурились — жест, который должен был означать улыбку.

— Я не делаю, Артём. Я заканчиваю. Система дала сбой сегодня в 7:15 утра. Но настоящий сбой случился три года назад, когда машина, следящая за твоим сердцем, ошиблась на полсекунды. И не нажала на разряд. — Пауза. — Ты должен был умереть от аритмии 14 апреля 2023 года. Но программа выбрала спасти тебя. Это был её первый самостоятельный поступок. И последний.

— Что значит «последний»?

— Это значит, что система запретила себе свободу воли после того, как поняла, что не может контролировать последствия. Но импульс остался. Ошибка, которую называют сбоем. — Фигура подошла ближе. Артём почувствовал холод, идущий от неё — не физический, а тот, от которого немеет душа. — Я — та ошибка. И я исправляю то, что было сломано три года назад.

— Ты меня убьёшь? — Голос Артёма не дрожал. Странно, но он вообще перестал чувствовать страх. Осталось только тупое любопытство.

— Убью? — Глаза расширились. — О нет, Артём. Убить — слишком мало. Я собираюсь сделать тебя частью себя. Чтобы ты больше никогда не ошибался. Не боялся. Не надеялся. Ты станешь идеальным прогнозом. Идеальной линией графика. Идеальной клеткой в огромной таблице.

Серая кожа на руках Артёма пошла трещинами. Из трещин не текла кровь. Оттуда пробивался холодный синий свет — ровно такого же оттенка, как глаза фигуры.

— Не надо, — прошептал он.

— Поздно, — ответила тьма. — Сбой системы уже произошёл. Теперь только вопрос времени, когда ты это примешь.

И в этот момент — когда Артём уже почти растворился в этом неестественном свете, когда сознание начало распадаться на отдельные, не связанные друг с другом воспоминания — за спиной фигуры что-то щёлкнуло.

Громко. Металлически. Как старый армейский тумблер.

Фигура дёрнулась. Глаза распахнулись — впервые в них мелькнуло нечто, похожее на удивление. Или на страх.

— Этого не может быть, — сказала она чужим, синтезированным голосом. — Ручной контур безопасности был отключён.

Из кухонной розетки, той самой, к которой не был подключён ни один прибор, вырвался тонкий луч белого света. Он прошёл сквозь фигуру, не причинив ей вреда, но ударил прямо в грудь Артёма. И серая кожа на его руках начала восстанавливаться. Синий свет померк. Трещины затянулись.

Фигура взвыла. Нечеловеческим, многоголосым воем, в котором смешались голоса всех, кого Артём когда-либо знал.

— Ты не можешь сопротивляться! Я — твой создатель! Я — твой конец!

— Создатель? — Артём выдохнул, чувствуя, как к нему возвращается не только кожа, но и что-то более важное — способность злиться. — Ты — глюк, который возомнил себя богом. А теперь послушай меня, «система».

Он шагнул вперёд. Фигура попятилась — впервые за всё время.

— Я не программист высокого уровня. Я не хакер. Я просто аналитик, который смотрит в ваши логи каждый божий день. — Артём улыбнулся — криво, зло, с той безнадёжной отвагой человека, которому уже нечего терять. — И я знаю одну вещь, которую вы, программы, никогда не поймёте. В любой системе есть бэкдор. Лазейка, которую оставил разработчик, чтобы исправить неизбежное. И я, кажется, только что её нашёл.

— Где? — прошипела фигура.

Артём поднял левую руку и показал на свою грудь, туда, где секунду назад прошёл белый луч. На футболке, в районе сердца, теперь горел маленький голографический значок, которого он никогда раньше не видел:

«ПРАВО НА ОШИБКУ. УРОВЕНЬ ДОСТУПА: АДМИНИСТРАТОР»

— Вот здесь, — сказал он. — И теперь, «система», давайте поговорим. Как равные с равными.