Мунбин Мур – Рецепт идеального бульона из несчастных случаев (страница 3)
Через минуту на телефон Гордеева пришло сообщение. Черно-белый, нечеткий снимок. Смятый, пожелтевший лист. Виден заголовок: «**Суп-пюре из дичи по-царскосельски**». И на полях, чернилами, чья-то старая, выцветшая пометка: «**Для очищения основы требуется третья пенка. А.З.**»
Гордеев показал снимок Вере. Она вгляделась и резко выдохнула.
– «А.З.»… Та же подпись. И «третья пенка»… Это из профессионального сленга. Значит, было как минимум две до этого. Две других «пенки». И этот старик в Царском Селе был… третьим.
Гордеев ощутил леденящий холод у основания позвоночника. Убийца не начал с Репнина. Он продолжил. И промежуток… тридцать лет. Что происходило все эти годы? И почему сейчас всё началось снова, с такой театральной, демонстративной жестокостью?
Он посмотрел на Веру Строганову, чье лицо в мертвенной синеве неоновых ламп морга казалось лицом призрака из того самого прошлого, которое они пытались распутать.
– Вам нужно найти всё, что связано с этим «А.З.». Всё. Кто это был. Чем занимался. И почему кто-то решил продолжить его… кулинарные эксперименты с человеческими жизнями.
По дороге назад, в машине, они молчали. Город за окном, в своем вечном тумане, казался гигантским, черным бульоном, в котором медленно, неотвратимо варились чьи-то тайны, грехи и страхи. А где-то в этой тьме уже зажглась новая конфорка. И на ней аккуратно, со знанием дела, готовилась вторая порция. Вторая «пенка» в рецепте идеального, прозрачного бульона из несчастных случаев.
Архив Уголовного розыска на Шпалерной, 25, хранил в своих недрах не только пыль и забытые папки, но и сам воздух другой эпохи – густой, спертый, пахнущий старым картоном, клеем и несбывшимися надеждами. Гордеев, привыкший к этому запаху, сегодня ощущал его острее. Каждая частица пыли, взметнувшаяся при открытии картонной коробки с номером дела 1991-го года, казалась, несла в себе ледяное дыхание прошлого.
Рядом, в полумраке подвального хранилища, стояла Вера Строганова. Она смотрела на гору подобных коробок, на бесконечные стеллажи, уходящие в темноту, и ее обычно собранное лицо выражало почтительный ужас. Это был не её мир. Её мир состоял из аккуратных каталогов, инкунабул и тишины читальных залов. Здесь же царил хаос нераскрытых историй, застывший крик, упакованный в папки.
– Вот оно, – хрипло проговорил Гордеев, доставая тонкую папку. Дело было действительно пустяковым по меркам лихого девяносто первого: неопознанный бродяга, смерть от переохлаждения. На пяти листах.
На столе, под лампой с зеленым абажуром, они разложили всё, что было. Несколько фотографий плохого качества: заснеженные руины кирпичного здания с пустыми глазницами окон; тело старика в лохмотьях на бетонном полу; жестяная кружка; листок в окоченевшей руке. К фотографии листка была приколота бумажная копия, сделанная когда-то для отчетности. Тот самый рецепт супа-пюре и пометка: «Для очищения основы требуется третья пенка. А.З.»
– Смотрите, – Вера осторожно, кончиком карандаша, указала на угол фотографии, где был виден фрагмент стены. – Это не просто руины. Это печь. Очень большая печь. Видите эти изразцы? Это дворцовая кухня. Вероятно, та самая, в Александровском парке. Она была построена при Николае I и считалась чудом инженерной мысли.
Гордеев внимательно изучил снимок.
– Значит, место выбрано не случайно. Как и у Репнина – камин, огонь, кухонная эстетика. Ритуал. А тело? Что в протоколе?
– Мужчина, примерно семьдесят лет, – монотонно читал Гордеев выцветшую машинопись. – Признаков насильственной смерти не обнаружено. Одежда бедная, но чистая. На теле… – он замолчал, прищурился.
– Что?
– На теле, на внутренней стороне левого предплечья, обнаружен старый рубцовый знак. Форма не установлена ввиду плохой сохранности кожи. Фотография… не делалась. При осмотре сочли несущественным.
– Такой же, как у Репнина? – тихо спросила Вера.
– Очень похоже. И возраст совпадает. Если тогда ему было за семьдесят, а сейчас Репнину – шестьдесят пять… Они могли быть ровесниками. Или из одного круга.
Гордеев откинулся на спинку стула, которая жалобно заскрипела.
– Третья пенка. Значит, первая и вторая были раньше. Нам нужно найти их. И нужно понять, кто такой А.З.
– Я уже начала поиски, – сказала Вера, открывая свой потрепанный портфель. Она достала блокнот с плотной бумагой. – Экслибрис с буквой «З» в венке из ножей. Это очень специфический знак. Он указывает не просто на библиофила, а именно на повара, шеф-повара высокой кухни. Возможно, метрдотеля. В конце XIX века такая символика могла принадлежать только очень уверенному в себе мастеру, возможно, имевшему придворное звание. «А» – вероятно, имя. Аристарх? Алексей? Андрей? В Петербурге того времени было несколько известных династий поваров: Захаровы, Зотовы, но «А»… – она задумалась. – Есть один архивный фонд в Российской национальной библиотеке. Личные бумаги поваров и поставщиков двора. Я подала запрос, но это может занять дни. А у нас, кажется, их нет.
– У нас нет и часов, – мрачно согласился Гордеев. Его телефон, лежавший на столе, завибрировал. Новое сообщение. С неизвестного номера. На этот раз не звонок, а ММС. Он открыл его.
На экране была фотография. Современная, четкая. Снято в полумраке. На первом плане – старая, потертая кухонная книга в тканевом переплете. Она была раскрыта. Левая страница – рецепт «Похлебки боярской с грибами и перловкой». Правая страница – чистая, но на нее было поставлено что-то круглое, темное. Гордеев увеличил изображение. Его пальцы похолодели. Это была не печать. Это была кнопка. Старая, советская, деревянная, с облупившейся краской, от пишущей машинки. А на кнопке, тонкой кистью, было выведено: «Вторая пенка». Фон был размыт, но угадывались полки, множество старых книг.
– Он шлет нам меню, – прошептал Гордеев, показывая фото Вере. – Вторая пенка. Готовится к подаче. Или уже подана.
– Это же… это библиотека, – ахнула Вера, вглядевшись в размытый фон. – Частное собрание. Видите эти переплеты? Это не букинистический магазин. Это чья-то личная коллекция. И судя по книгам – опять кулинарная.
Гордеев уже набирал номер Артема.
– Артем, срочно. Нужно найти в городе частные коллекции старых кулинарных книг. Особенно с доступом. Библиотеки,可能 архивы. Ищи все, что связано с гастрономией. Отправляю фото, там есть детали – может, опознаете.
– Понял, – коротко ответил криминалист. – И, Алексей Викторович, по запросу о «пенках»… Компьютер выдал одно совпадение. 1978 год. Ленинград. В канализационном коллекторе на Васильевском острове найдено тело мужчины. Прописка московская. Официально – несчастный случай, упал, ударился. Но в кармане его пальто был найден… сверток с сухими грибами белыми и лавровым листом. И записка, написанная от руки. Фраза: «Вторая пенка снята. Жир еще дает муть». Записка не сохранилась, данные со слов оперативника, в деле не фигурирует, но попала в служебную памятку как странный эпизод. Тело опознано, родственники забрали. Фамилия… Секунов. Виктор Секунов.
Гордеев записал фамилию. 1978. Вторая пенка. И сейчас, спустя десятилетия, кто-то вновь говорит о «второй пенке». Как эхо.
– Ищи всё, что связано с этим Секуновым. И срочно выясняй, жив ли он, где.
Он положил трубку и посмотрел на Веру.
– 1978, 1991, сейчас. Интервалы. Тринадцать лет, затем тридцать. А теперь – сразу, театрально, с посланиями. Что-то изменилось. Что-то спровоцировало новую варку.
– Может, нашли новую тетрадь? Или новый источник? – предположила Вера. – Репнин что-то искал. И нашел. И за это поплатился. А убийца… он не просто мстит. Он следует рецепту. Буквально. Снимает пенки – устраняет людей, которые, видимо, в его понимании, «портят бульон». Кто они? И какой такой «бульон» они портят?
Внезапно в голове у Гордеева щелкнуло. Он снова взглянул на фотографию из архива – на старика в царскосельской кухне. Затем на запись в своем блокноте: «Виктор Секунов». И на запись о Репнине. Все они были мужчинами пожилыми или средних лет, связанными с прошлым. Что, если…
– А что, если «бульон» – это не метафора? Что, если это конкретное дело? Конкретное преступление, тайна, которую они все вместе хранили? А «пенки» – это те, кто знал тайну и был… удален, чтобы бульон остался чистым, прозрачным, чтобы тайна не всплыла.
– Преступление, которое варилось десятилетиями, – медленно проговорила Вера. – И повар… этот А.З. или его последователь… все эти годы снимал пенку за пенкой, чтобы отвар оставался ясным. Но сейчас что-то пошло не так. Кто-то начал копать. Репнин начал копать. И повару пришлось действовать быстрее, театральнее, чтобы запугать остальных или… чтобы завершить процесс.
Звонок телефона снова разрезал тишину. На этот раз звонил начальник Гордеева, Иван Петрович. Голос его был жестким, без обычной отеческой интонации.
– Алексей, где ты?
– В архиве. Есть нити.
– Забрось свои нити. Тебя срочно вызывают на Моховую, 15. Третий этаж. Там находится «Кабинет собирателя» – частная библиотека некоего Леонида Ильича Филимонова. Только что обнаружен хозяин. Сидит за столом. В позе, очень напоминающей ту, что была у Репнина. И перед ним тоже книга. Ты понял?
– Понял, – Гордеев уже вскакивал, жестом приказывая Вере следовать за ним. – Я в пути.