Мунбин Мур – Рецепт идеального бульона из несчастных случаев (страница 2)

Сейчас на столе лежали увеличенные фотографии кабинета Репнина, химический анализ бурой жидкости, предварительное заключение патологоанатома и, отдельно, снимки обгоревшей тетради. Рядом – опись имущества, изъятого из особняка. Гордеев медленно перебирал факты, будто невкусные косточки.

Смерть наступила от остановки сердца, спровоцированной острым выбросом адреналина и внезапным спазмом коронарных артерий. Яды не обнаружены. Тот самый тонкий след под подбородком – от гибкой, покрытой силиконом проволоки, подобной той, что используют флористы или кукловоды. Она могла быть закреплена на спинке кресла или на специальной конструкции, удерживающей голову в нужном положении. Ни отпечатков, ни волокон, кроме микроскопических следов того же силикона на коже Репнина, не нашли. Профессионально.

В доме была сигнализация, но отключена изнутри. Видеокамеры только на входе и по периметру – они зафиксировали, как Репнин вернулся один в десять вечера, и больше никого. Все входы и выходы чисты. Значит, убийца был внутри. Или вошел гораздо раньше и затаился. Камердинер и прислуга имели алиби – коллективный просмотр сериала в жилом флигеле. Их проверяли, но Гордеев чувствовал: это не их уровень.

Он потянулся к фотографиям обгоревшей тетради. Уцелевший фрагмент рецепта он уже знал почти наизусть. Но что важнее – химики нашли на нескольких обугленных страницах следы, отличные от бумаги и кожи. Органические остатки. Предварительно – высушенные и измельченные коренья, возможно, петрушки или пастернака, и частички какого-то хитина, похожего на фрагменты панциря ракообразных. Бульон в книге Молоховец был сложным: курица, телятина, дичь. А здесь, в тетради, – другой набор. Старый, возможно, забытый рецепт.

Звонок внутреннего телефона вырвал его из раздумий.

– Алексей Викторович, к вам девушка. Отказывается говорить с кем-либо, кроме вас. Говорит, дело касается «бульона Репнина». Документы проверили – вроде чисто.

– Пусть поднимается, – буркнул Гордеев, гася о пепельницу окурок.

Через пять минут в кабинет вошла молодая женщина. Лет тридцати, строгая, в темно-синем практичном пальто, без косметики. Волосы, цвета спелой ржи, были собраны в тугой узел. Она несла старомодный, потертый кожаный портфель. Взгляд у нее был прямой, оценивающий, без тени подобострастия или страха перед казенным помещением.

– Майор Гордеев? Меня зовут Вера Строганова. Я – историк кулинарии. Работаю в библиотеке Академии наук, занимаюсь систематизацией личных архивов, связанных с гастрономией.

– Садитесь, – кивнул Гордеев на единственный свободный стул, заваленный папками. Она, не смутившись, аккуратно сняла их и поставила на пол, после чего села, выпрямив спину.

– Вы говорили про бульон Репнина.

– Говорила. Я читала утренние новости. Очень скупо и очень глупо. Но для тех, кто разбирается в теме, детали просочились. «Старая поваренная книга, забрызганная жидкостью». В моих кругах уже шепчутся. А когда я увидела фамилию жертвы… я поняла, что должна прийти.

– Почему? – Гордеев прищурился.

– Потому что Борис Валерьянович Репнин три недели назад обращался ко мне. Через знакомых. Он искал специалиста, который мог бы атрибутировать и перевести старую кулинарную тетрадь. На французском и старом русском. С примесью профессионального жаргона поваров XIX века. Он сказал, что тетрадь досталась ему от прадеда, который был поставщиком императорского двора. И что в ней, цитата, «заключен ключ к одному великому открытию». Он был взволнован.

Гордеев медленно откинулся на спинку кресла. В тишине кабинета было слышно, как за окном воет ветер.

– Описание тетради?

– Тонкий кожаный переплет темно-бордового, почти черного цвета. Уголки из латуни. Бумага верже, с водяными знаками. На обороте обложки – экслибрис: стилизованная буква «З» в венке из лавровых листьев и… кухонных ножей. Примерно 1880-е годы. Именно такую тетрадь он мне описывал.

– «А. З.», – тихо произнес Гордеев, глядя на фотографию обгоревшего листа.

– Вы нашли её, – не спросила, а констатировала Вера. Её лицо побледнело. – Она уцелела?

– Частично. Она была брошена в камин. Мы извлекли фрагменты.

– В камин… – она проговорила это с такой genuine болью, как будто речь шла о сожжении живого человека. – Это варварство. Это уникальный документ! Он говорил, там могут быть рецепты, утраченные со времен блокады, даже со времен царских…

– Вера… – перебил Гордеев.

– Строганова.

– Вера Строганова. Зачем вы пришли именно ко мне? И именно сейчас?

Она на мгновение опустила глаза, потом снова взглянула на него. Взгляд стал жестче.

– Потому что Репнин боялся. Когда мы договорились о встрече, он перенес ее дважды. А в последний наш разговор по телефону, за три дня до… до того, что случилось, он говорил шепотом. Сказал, что, возможно, тетрадь – не просто исторический документ. Что за ней могут охотиться. Спросил, знаю ли я что-нибудь о «бульоне по-петербургски». Я ответила, что нет. Это показалось мне странным словосочетанием. В профессиональной литературе такого нет. Он сказал: «Ну и слава Богу». И бросил трубку. Больше я его не слышала.

Гордеев встал, подошел к окну. Серая мгла сгущалась, превращаясь в ранние сумерки.

– «Бульон по-петербургски»… – повторил он. – А что для вас, как для историка, значит сам бульон? Не как блюдо, а как… явление.

Вера задумалась, ее профессиональная одержимость на мгновение поборола напряжение.

– Бульон – это основа. Фундамент. В старину говорили: хороший повар начинается с умения сварить прозрачный бульон. Это алхимия. Вы превращаете грубое мясо, кости, воду – в эликсир. Вы вытягиваете из сырья всю суть, всю силу. Но в этом процессе есть и… тёмная сторона.

– Какая? – обернулся Гордеев.

– Чтобы бульон был чистым, прозрачным, идеальным – нужно тщательно снимать пену. Пена – это кровь, грязь, примеси, частички плоти, которые всплывают при кипении. Их удаляют. Безжалостно. Иначе бульон будет мутным, неполноценным. В старинных руководствах этому уделяют особое внимание: «снимать пену без сожаления». Это акт очищения через отвержение. Через устранение «несчастных случаев» кипения, всего лишнего, что портит идеальную основу.

В кабинете стало тихо. Слова Веры повисли в воздухе, странным и зловещим образом переплетаясь с делом.

– Можете ли вы, – медленно начал Гордеев, – по уцелевшим фрагментам понять, что это за рецепт был в тетради? И есть ли связь с рецептом из книги Молоховец, которую он читал?

– Могу попробовать. Мне нужен доступ.

– Вы его получите. Но под контролем. И Вера Строганова… – он подошел к столу и пристально посмотрел на нее. – То, что вы мне рассказали, делает вас потенциальной мишенью. Вы это понимаете?

Она кивнула, не дрогнув.

– Понимаю. Но если кто-то убивает из-за старых рецептов, то это не просто маньяк. Это… ценитель. Очень опасный ценитель. И его нужно остановить, пока он не сварил что-нибудь еще.

В этот момент зазвонил мобильный телефон Гордеева. Незнакомый номер.

– Гордеев.

В трубке послышалось ровное, механическое, очевидно искаженное голосовое сообщение:

– *Первая основа заложена. Пена снята. Вторая требует более тщательной подготовки. Мясо должно быть выдержанным. Следите за временем. Кипение – процесс необратимый.*

Сообщение оборвалось. Гордеев нажал кнопку обратного вызова. Абонент недоступен.

Он посмотрел на Веру. Она, судя по его лицу, всё поняла.

– Он уже готовит следующее, – сказала она без тени вопроса.

– Да, – отозвался Гордеев. – И нам нужно понять рецепт раньше, чем он подаст это на стол. Сейчас поедем в морг.

Она побледнела, но вновь кивнула.

– Зачем?

– Вы сказали – нужно снимать пену. Пену с прошлого. Нам нужно увидеть всё, что наш убийца считает «пеной». И Репнин был лишь первым снятым комком. Должны быть другие. Более старые.

По дороге в институт судебной медицины, в клубящемся вечернем тумане, Гордеев давал указания по рации. Проверить все старые, нераскрытые дела со странными, ритуальными деталями, связанными с едой, кухней, книгами. Особенно из прошлого века. Найти всё, что связано с семьей Репнина, с поставщиками двора. И, главное, выяснить, кто еще из коллекционеров, гастрономов, историков мог интересоваться той самой тетрадью с экслибрисом «А.З.».

В холодном, пропахшем формалином зале морга им показали тело Репнина. Гордеев смотрел на это тучное, безжизненное тело, ставшее объектом чьего-то изощренного, театрального замысла. Вера стояла рядом, стиснув зубы, но не отводя глаз. Её профессиональный интерес был сильнее ужаса.

– Смотрите, – вдруг сказала она, указывая на внутреннюю сторону левой руки покойного, чуть выше запястья. Там, среди седых волос, виднелся едва различимый старый шрам. Не ровный, а как будто состоящий из нескольких коротких насечек. – Это не случайный порез. Это похоже на метку. Тавро.

Фотограф сделал снимки с увеличением. При детальном рассмотрении шрам действительно напоминал грубый, кустарно выполненный знак. Не букву, а скорее символ: что-то вроде перевернутой «капли» с чертой посередине.

– Знакомое что-то, – пробормотал Гордеев. – Но где я это видел…

Его телефон завибрировал. Звонил Артем, криминалист.

– Алексей Викторович, вы были правы. Копаем в прошлое. Нашли одно дело. 1991 год. Ленинград. В заброшенном здании бывших дворцовых кухонь в Царском Селе нашли тело мужчины. Пожилого. Без документов. Официально – бомж, замерз. Но в протоколе осмотра есть странная деталь: рядом с телом, на развалившейся плите, стояла жестяная кружка. В ней – замерзший, желеобразный бульон. А в руке покойного была зажата страница, вырванная из старой книги. Тогда на это не обратили внимания, дело закрыли. Сохранилась только фотография той страницы. Я вам отправляю.